ДЮЖИЙ ЛЕЛЬ

Сергей Небольсин

О книге стихов Игоря Тюленева «Засекреченный рай»
 
Кто-то сказал о великом нерусском поэте: стихи его рождаются из снов, как всякое настоящее искусство, и за этим исчезает даже досадное поначалу ощущение — что нашими словами выражает себя явный чужеземец (или, допустим, проезжий корнет).
В стихах Игоря Тюленева тоже порой царствует сон-мечта. О нас не напишешь иначе. Но очарованный мечтатель и странник не обязательно чужой, и сон Игоря совершенно русский.
Бывают же сны, например, нечистые, однако в сновидениях Тюленева никакого сора нет, и их не назовешь бесстыжими — качество, которым иногда гордятся. Стихотворец с засоренной мечтой, тот наверняка назвал бы рай святотатски: скажем, он обозначил бы совершенную красоту и покой как «абвивалентные» или «неоднозначные». А стихотворец с мечтой чистой, но не вполне русской ушел бы в безусловный рай, как в отвлеченно-журналистскую эмпирию. Даже родную землю он воспел бы как-то опресненно-сладостно— «чудное приволье и трели соловья», — но без того, что было подлинным концом этого шедевра:
 
Слышу гомон хоровода,
Слышу топот трепака — 
Это русская свобода,
Это радость русака!
 
Вот всё «это» читатель найдет и в стихах Тюленева. То есть сердечную тоску (по Радищеву, «нечто скорбь душевную означающее), верность и нежность отца, мужа и сына (прежде всего сына, и это музыкально-безошибочно), а также и разгулье удалое.
Без него нам нельзя, и на него Игорь Тюленев не просто смотреть до полночи готов, а готов до утра в нём по-братски участвовать.
Я знаю его лично, и в этом качестве тоже. Такой, я бы сказал, дюжий Лель — с лучистыми глазами и с крепкой пермяцкой статью и ухваткой, да и пастушок, и кулачный боец, и человек зрелого раздумья.
Почему же его рай засекречен, как стоит в заглавии книги? А потому, что этот рай не из книг. Но даже если он из великих книг — то всё равно русский певец стоит между светлым совершенством почти небытия и суровым бытием вместе с Отечеством. Он между — это не значит нигде. Жить русскому в России — это вам не летать стрекозою, какими-то «самолетами Аэрофлота». В нашем «между» — наш вечный вопрос-судьба. И необычайная трудность ответа словами — что кинуть и где, кинув, жить — не снимает самого вопроса, а лёгких ответов нам, кстати, и отродясь было не надо.