Творчество Владимира Гусева в 2001 году было отмечено двумя заметными литературными премиями: имени М.А.Шолохова Международного сообщества писательских союзов (за «Дневник 1993 года») и мэрии Москвы (за книгу прозы «С утра до утра»). Факт, надо признать, несколько нестандартный. Все-таки в «новой России», несмотря на постоянно декларируемый «плюрализм», дело присуждения подобных премий продолжает быть донельзя политизированным (видимо, по укорененной еще с советских времен привычке). В результате собственно художественные достоинства произведений, как правило, отходят на второй план, а на первый выдвигается «общественная позиция» автора. Если ты приветствуешь «демократию», «рыночные отношения» и «либеральные реформы» — получай пряники от государства и коммерческо-олигархических структур, если же нет — рассчитывай в лучшем случае на кусок черного хлеба, который тебе отрежут от своей собственной полублокадной пайки товарищи по убеждениям. Десять лет подобных отношений между братьями-литераторами постепенно приблизили ситуацию к описанной еще Уэллсом в «Машине времени» истории элоев и морлоков. Тепличный постмодернизм практически вымер, а отдельные его коммерчески успешные мутации (детективы-триллеры, Акунин-Пелевин) настолько прочно оседлали реалии отечественной истории, в том числе новейшей, что постмодернизма попросту не стало — и настолько не стало, что даже Владимир Сорокин на пару с Виктором Ерофеевым приуныли. Зато прошедшие жесткую школу выживания писатели-»патриоты» обрели подвижность и злость, освоили многие приемы, дотоле бывшие достоянием исключительно их «демократических» оппонентов. Теперь складывается ситуация, когда именно к писателям-»патриотам» перешла (во многом неожиданно для них) функция законодателей литературной моды — в рамках «умеренного реализма», скажем так. Столь кардинальное изменение вектора текущего литературного процесса несомненно, однако идет исподволь, отдельными «прорывами», ничуть не напоминая полную и одновременную «смену вех». Но даже эти «прорывы» вызывают резкий рост напряжения во всем литературном поле. И дело здесь не только в господствующей инерции противостояния между «патриотическим» и «демократическим» писательскими лагерями — инерции, мощно заданной событиями августа 1991 и октября 1993 года. Ситуация явно выходит за «чисто литературные» рамки. Смена лидеров в литературе и смена лидеров в политике — это, по большому счету, явления одного порядка. И если вспомнить уже ставшую сакраментальной самооценку Путина, который несколько лет назад взлетел на вершину российской власти: «Культурки не хватает»,— то надо признать, что нехватка этой самой «культурки» вообще является главной опасностью для «новых лидеров». Ведь даже объективно смена вектора движения порождает массовую сумятицу, путаницу и озлобление. Чтобы лучше понять суть происходящего достаточно представить себе пассажиров резко затормозившего (или «дернувшего» с места, или просто круто повернувшего на скорости автобуса). Недавним либеральным «властителям дум» пришлось как-то выйти из фокуса общественного внимания. А попытки вернуться туда поневоле оказываются связаны с отходом от либеральных политических и эстетических догм. Еще тяжелее приходится тем писателям-»патриотам», кому поневоле пришлось взвалить на себя бремя лидерства — пусть даже лидерства литературного. Такая (повторю, во многом неожиданная для них) «смена роли» может вызвать не только «головокружение от успехов», но, если использовать термины уже не сталинской, а более поздней эпохи, и «конвергенцию идеологий». При этом недавние собратья «новых лидеров» по патриотическому лагерю начинают чувствовать себя совсем уж невыносимо: «Чем эти вот лучше нас?» И для них-то возможная «конвергенция идеологий» получает статус уже не просто свершившегося факта, но аксиомы: «Продались…» Таков, грубо, фон исторического момента, на котором состоялся факт двойного премирования Владимира Гусева. И этот факт, похоже, не сводится к обычным писательским «междусобойчикам». Владимир Иванович Гусев — человек более чем известный: председатель правления Московской городской организации СП России, профессор, заведующий кафедрой критики Литинститута. Но дело здесь не в «чинах». Мне ничего более откровенного, чем гусевский дневник 1993 года, читать еще не доводилось. Вот уж non-fiction так non-fiction. С эмоциональным перебором порой, но ничего надуманного или скрытого. Прозрачность — почти абсолютная. «Почти» — потому что авторская работа над текстом чувствуется. Не на уровне редактирования сделанных некогда записей, а на уровне их отбора: все-таки это книга, и не всякое лыко здесь в строку. Но и того, что осталось — хватает с избытком. Впечатление, повторюсь, сильное. Привожу далеко не самые сочные и «забористые» отрывки. «(…Никому и в голову не приходило, что миллионером будет не он. А кто же?)» (о социальной психологии «реформ», запись от 25 апреля). «Ситуация формулируется просто: мировое правительство не дает свергнуть своих наемников…» Конечно, все это — политика накануне. Но не политикой единой жив человек. «Я амбициозный настолько, что вам этого не понять». «Хапать не надо. Тогда все будут русские». «(— Войди в сад Литинститута и крикни: «где Гусев?» Из всех кустов выбежит по пьянице и крикнут: «Вон там»)». «И чего они все ненавидят мою точку с запятой?» (о пунктуации). «Так кот, глядя на тебя, иногда явно думает: эх, будь я хотя бы в пять раз побольше…» «Я уже сорок лет спиваюсь…» «Когда мяч не идет в ворота, выход один: бить почаще». «В начале бе Слово», но потом его завалили делами». «Я русский не только по матери и по отцу, но и по первой, и по второй женам, а это еще существенней. И по мужьям дочек». Да, плохо русскому человеку живется на русской земле. Плохо и безнадежно. Тем и хорошо. «…надо было все же пробиться вчера в обреченный Дом — и погибнуть там». «…Жить рабами, но без гражданской войны? Живите сами». «Смерти и известия о смертях. Молодой и средний возраст. Массово». «Все русские фашисты, а один гайдар демократ. Недурно, недурно». Разумеется, я не цитатник Гусева составляю для исследователей розановских и прочих «линий-мотивов-традиций» в современной литературе. Я всего лишь пытаюсь показать, что дело — в человеке. В том настоящем, которое все реже и реже встречается на просторах нашей необъятной Родины — при том даже, что и просторы теперь уже не те. Воронежский чернозем… Это настоящее обязано присутствовать не только в творчестве, но и в жизни. Тогда жизнь, как у наших предков, оказывается не разменяна на годы, минуты, дни. Тогда она существует как некая цельность, вполне внятная лишь для ее обладателя, а следовательно — неотчуждаемая. Но если время — деньги, то вечность — что? А ведь только на фоне этого вечного целого приобретают истинную глубину и объем все частности: хлопоты в саду-огороде, знакомства-встречи, поездки, размышления и так далее, et cetera. Предположу даже, что значение гусевского творчества как раз в том и состоит, что он «здесь и сейчас» не врет, не выдумывает какой-то иной, виртуальный мир, а говорит, что думает. И думает, что говорит. При чтении собственно гусевской прозы («С утра до утра»), изданной тем же «рукописным» тиражом в 500 экземпляров, видишь, как «прорастают» в литературу авторские дневниковые записи, как становятся то рассказом, то эпизодом повести. Пусть даже исторической — жизнь-то, она все та же, даже обстоятельства жизненные вроде бы не сильно изменились со времен Ивана Грозного. Как его герой из повести «Взятие Казани», «исконный характер» Михайло Воротынский любит татарку Улян, в крещении — Ульяну? Да так же, как сам Гусев пишет в своем «Дневнике» о любви плотской и иной. «(Вместо гадкого «Я хочу тебя» по-русски говорили «желанная ты моя», «желанный мой»)». И в эпоху Древнего Рима обстоятельства, сравнительно с нынешними, тоже были иными. Немного. Чудом дошедший до нас список стихотворений Катулла открывает, насколько важна была для нового политического порядка, принципата-империи, завершавшего эпоху гражданских войн, нравственная санкция свободного римского гражданина. В лице Катулла римское общество Цезарю этой санкции еще не давало, позорило его, ставя на одну доску с его же фаворитом Маммурой («к одним девкам ходят») — и ничего сделать было нельзя, приходилось Цезарю терпеть до смерти. Зато уже Октавиана Августа воспели и гениальный Вергилий, и гениальный Гораций. Племянники… А вот особое мнение Овидия оказалось уже излишним в Риме. Постепенно эта коллизия властителя (диктатора, принцепса, императора) и поэта на Западе деградировала в известную коллизию короля и шута (вернее, королей и шутов — множественное число здесь важно). Гусеву, между прочим, определенно не нравятся подобные «бахтинизмы», а по сути — «западное» смешение верха и низа, к которому сам Михаил Михайлович Бахтин имеет такое же отношение, как Карл Маркс к «марксизму». Вот, например, весьма показательные слова Иоанна Грозного (из повести «Взятие Казани»): «Русские ВСЁ переваривают и из всего делают высшее служение Богу…» Здесь можно долго спорить о том, успевают ли «переваривать» (тот же коммунизм, например), и надо ли ВСЁ пробовать в надежде на такое идеальное «пищеварение», но мысль сама по себе очень значимая. Гусев вообще мыслит очень ситуативно, однако ситуацию умеет видеть объемно, что называется, «и вперед, и назад». Это умение, наверное, как-то связано с понятием «культуры», о котором шла речь выше. Так вот, аналогия с Катуллом, похоже, имеет определенный смысл, поскольку дает намек на объяснение того, почему сегодня стали возможными две несовместимые вроде бы премии Владимиру Гусеву. Несовместимые даже не между собой, а с самим дважды лауреатом, который искренне провозглашает «чуму на оба ваши дома». «Катулл ученый», «Катулл влюбленный», «Катулл бранный» — те самые три ипостаси, через которые две с лишним тысячи лет назад реализовались таланты веронского провинциала, приехавшего в Рим. Верона и Воронеж — не правда ли, странные бывают созвучия в истории?
