Юрий Лужков. Алгоритмы лидерства

История человечества, прогресс общества или его стагнация и регресс, развитие государств и этносов на всем протяжении разумной жизни на земле связаны с личностями, которые мобилизовывали людей на достижение значимых социальных целей. Эти личности объективно возвышаются не только над носителями массового усредненного уровня, но и над элитами. В социальной практике их называют лидерами. Носителями власти.

Обращаясь к теме лидера и лидерства мы понимаем неизбежные параллели с дискуссиями о роли личности в истории. В недавнее советское время эта роль трактовалась в грубо-социологическом контексте: есть народные массы, есть исторические закономерности, и есть некие личности во власти, массами же туда и выдвинутые. Роль этих личностей в такой трактовке близка к смехотворной: уловить исторический «момент» и погромче сообщить об этом заждавшимся народным массам. (Характерно, что для В.И. Ленина (Ульянова) теория делала исключение, наделяя его не только сверхгениальностью, но и как бы вечной жизнью, о чем сообщалось с поэтическим жаром: «Ленин и сейчас живее всех живых — наше знамя, сила и оружие!»).

Между тем, фактическая роль личности в истории многократно больше и значимее, чем отведенная ей коммунистическими пропагандистами. Это давно уже аксиома. Собственно, в известном смысле история человечества есть история его развития через деяния лидеров, через действия власти. У исторических сдвигов, у больших побед, у громадных достижений — есть имя. И это не порядковый номер исторического периода, а имя, которое олицетворяет свое время.

Примером тому может служить эпоха правления Петра I и эпоха правления Екатерины II. Император и императрица, эффективные реформаторы, оставившие по себе глубокую историческую память, прогрессивные и противоречивые государственные устроители… невозможно даже в самом кратком виде перечислить различные их схожие и несхожие ипостаси. Есть схожие, что понятно и естественно с учётом «должности» Петра и Екатерины, а несхожие лежат в особой и крайне важной сфере. Могучие, но предельно, парадоксально разные лидеры.

В ёмкой поэтической форме сказано, возможно, главное.

Александр Пушкин о Петре I:

О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной,

На высоте, уздой железной

Россию поднял на дыбы?

 

Гавриил Державин о Екатерине II:
Твою к нам милость, мать народа,
Мне всю удобно ль исчислять?
Произвела тебя природа,
Чтоб всю вселенну удивлять!
Чем дале век твой протекает,
Тем боле смертных ущедряет.
Младенцам жизни ты спасаешь,
Законы старым пишешь ты,
Науки в юных расширяешь,
Селишь обширны пустоты.

 

Современники считали Петра I и великим благом для России, и явившимся на землю антихристом. Насколько круты, часто беспощадны и жестоки были методы его правления, настолько же необходимо было государству укрепиться, модернизироваться, состояться геополитически, приобрести знания и технологии, отладить военную составляющую, раздвинуть пограничные пределы до естественных потребностей империи. Вытряхнуть бояр из нелепых длиннополых кафтанов, одеть в рабочую одежду и в военный мундир, приучить тратить силы и вкладываться умом и душой в мирный труд и в ратную победу — это была задача не для безвольного и бессильного, каких на вершине российской власти перебывало изрядное число.

Век Петра был веком жестоким, потому-то «окно в Европу» он «прорубил». В этой исключительно ёмкой метафоре мы слышим желанное и необходимое «окно в Европу», но невольно забываем жёсткое и жестокое «прорубил».

В России, устраиваемой Петром, многое держалось не на столь необходимой государственной дисциплине, гражданской ответственности, человеческом достоинстве (что было бы лестно для нашего национального самосознания), но во многом на страхе. Конкретнее — на страхе потерь. И не только материальных — доходов, имений, промыслов, привилегий, но и — самой жизни.

С другой стороны, при Петре I отменно работал «социальный лифт», в дела государства были введены именно что дельные люди из разных слоёв общества.

Петра боялись, Екатерину любили.

Возможно, это упрощение, но на наш взгляд — лишь укрупнённое, обобщённое определение того, всякий раз уникального для государства, особого «климата», который создаётся исключительно сверху и который значит бесконечно многое для судеб людских и судьбы Отечества.

Известно, государство — аппарат насилия. Широко понимаемого, разумеется. И в некотором числе случаев даже и благотворного, как благотворно, например, наделение письменностью ранее не знавших её народов.

Есть, однако, и иное насилие — не столь гуманитарно окрашенное. Общий алгоритм мировой (не только, подчеркнём, российской) истории насилия своеобразно прост, но лишь на первый взгляд. (Делаю это краткое отступление в силу необходимости, говоря о проблеме лидерства, взять в расчёт и радикально острые или гармонично гуманные проявления феномена лидерства на вершине государственной власти).

Алгоритм же действительно якобы прост: гуляющую по головам беспощадную дубину главы первобытного племени последовательно сменяют на протяжении цивилизационного пути иные орудия увещевания. Не столь кровожадно красноречивые, трансформировавшиеся через темницу, яд и кинжал вплоть до Закона и Права. Эпоха Возрождения, век Просвещения, социальные революции ради всемирного счастья — всё это, так или иначе, пошло в дело, мы многое поняли, многому научились, мы живём в ХХI веке, и, согласитесь, нам ли жить в печали?

Никто не хочет соглашаться. Потому что, например, нам на голову может свалиться более-менее мощная бомба. Или прилетит с далёкого моря нежданная крылатая ракета. Или, помолясь тому богу, в которого не верит, обезумевший террорист подорвётся вместе с сотнями невинных людей. Или устроит государственный переворот одна партия-клан для свержения другой партии-клана.

Или же правитель-временщик сдуру, из болезненного для себя сопоставления масштабов личности, изгонит из власти лучшего и полезнейшего для государства деятеля.

Все эти проявления насилия — проявления власти.

Может ли она не быть жестокой, в особенности, если хочет быть сильной? Есть ли сила — агрессивная и не всегда справедливая — непременная и необходимая составляющая власти?

Есть ли однозначный ответ на эти вопросы?

Однозначного нет. В принципе же разобраться в этом можно, и человеческая мысль никогда не оставляла таких попыток. Достаточно вспомнить хотя бы Сократа, нравственно (и философски, и интеллектуально) победившего именно что сильную и жестокую власть. Не спишем со счетов трудов Макиавелли. Это учёные, не властители. Но до бесконечности интересно вчитываться в труды «практиков». Потому вот хотя бы из работ Ленина разных лет: «Партия у власти защищает «своих» мерзавцев», «Мы грабим награбленное», «Хороший коммунист в то же время есть и хороший чекист», «Честность в политике есть результат силы, лицемерие — результат слабости».

В 1914 году будущий вождь мирового пролетариата высказался в привлекательном роде: «Мы не хотим загонять в рай дубиной».

Несколько позднее Россия сполна оценила честность этих слов.

Из Сталина приведу лишь две цитаты, и пусть читатель оценит их по достоинству: «Отмирание государства придет не через ослабление государственной власти, а через ее максимальное усиление», «Одним страхом нельзя удержать власть. Ложь оказалась не менее необходимой».

Что это, если не апологетика силы, ни в чём себя не сдерживающей и не ограничивающей, прущей к назначенной цели без оглядки на кровь и муки?

Да, было создано государство, и мы далеко не склонны перечёркивать советский период нашей истории, ибо беспамятство — это насилие над прошлым и будущим, но невозможно уйти от вопроса о цене наших достижений и побед в пересчёте на единицу человеческого страдания. И — разве хоть кто-то убеждён до конца, что не было иных вариантов действий, менее человечески затратных и более эффективных.

Были. Не использовались. В результате СССР не существует.

Возвращаясь, с учётом этого экскурса в XX век, в эпоху Петра, мы не можем не спросить себя: вынужденно ли жесток он был? Возможно ли было реформировать Россию либеральными методами? Был ли, в конце концов, Пётр I действительно эффективным реформатором (этот вопрос не из праздных, ибо в современной исторической науке существует и альтернативная точка зрения).

Предоставляя моим молодым читателям — будущим и потенциальным лидерам в сфере власти — подумать над этими вопросами, ограничусь констатацией очевидного: власть практически не бывает свободной в принятии глобальных решений в сфере развития. Такие решения носят объективный характер, они исторически обусловлены. Но власть имеет большой набор инструментов и методов реализации своих решений. Выбор этих инструментов и методов определяется многими параметрами, не последним из которых является тип личности лидера, его нравственный уровень, его интеллектуальное качество.

Если же речь идёт не о развитии государства, а о вульгарном властолюбии, интересах клана либо «семьи», жажде наживы, врождённой склонности к насилию либо каком-то ином пороке, особенно страшном в перспективе государственного масштабирования, то государство обречено на мучительную деградацию, более или менее долгую, но неизбежную. Чреватую к тому же жесточайшими потрясениями и утратами.

Это тем более опасно, что историческое время ускорилось. Часы истории идут быстрее и быстрее, конкуренция стала системной и всеобъемлющей, а потому, реально, промедление смерти подобно.

Нам, наследникам Петра и Екатерины, нам, исчисляющим историю России веками трудов и побед, преступно не думать об этих угрозах.

Возвращаясь к сопоставлению эпох Петра I и Екатерины II, мы видим некий удивительный феномен, выразившийся в том, что при Екатерине I Iгосударство росло и богатело, а государственно-целесообразное насилие если не минимизировалось, то всё-таки уменьшилось в масштабах. Непосредственно оно было проявлено при подавлении крестьянского восстания под предводительством Емельяна Пугачёва, но тут речь шла о спасении и утверждении самих основ государства, да и сила столкнулась с силой, а не с пустотой.

Общие же принципы обустройства российской жизни были представлены самой Екатериной II.

1. Нужно просвещать нацию, которой должно управлять.
2. Нужно ввести добрый порядок в государстве, поддерживать общество и заставить его соблюдать законы.
3. Нужно учредить в государстве хорошую и точную полицию.
4. Нужно способствовать расцвету государства и сделать его изобильным.
5. Нужно сделать государство грозным в самом себе и внушающим уважение соседям.

Есть и афористически глубокое и само за себя говорящее её изречение: «Любить Богом врученных мне подданных я за долг звания моего почитаю…».

Конечно, стилистика принадлежит её веку, зато лексика не архаична и для нашего уха.

Каким-то образом идеализировать Екатерину II не приходится по той хотя бы причине, что она была совершенно трезвомыслящей самодержицей и прекрасно представляла себе реальные, а не желательные пределы реформирования России. Об этом убедительно свидетельствует её запись о беседах с философом-просветителем Дени Дидро: «Я долго с ним беседовала, но более из любопытства, чем с пользою. Если бы я ему поверила, то пришлось бы преобразовать всю мою империю, уничтожить законодательство, правительство, политику, финансы и заменить их несбыточными мечтами. Я ему откровенно сказала: «Г. Дидро, я с большим удовольствием выслушала все, что вам внушал ваш блестящий ум. Но вашими высокими идеями хорошо наполнять книги, действовать же по ним плохо. Составляя планы разных преобразований, вы забываете различие наших положений. Вы трудитесь на бумаге, которая все терпит: она гладкая, мягкая и не представляет затруднений ни воображению, ни перу вашему, между тем как я, несчастная императрица, тружусь для простых смертных, которые чрезвычайно чувствительны и щекотливы». 

Безупречно логичная точка зрения. Хотелось бы только обратить внимание на учёт того, что простые смертные «чрезвычайно чувствительны и щекотливы», и вот такого учёта ни в записях Петра, ни в пересказах его мыслей современниками не сыскать при всём усердном желании.

Вызывает понятную симпатию и ироничное самоопределение «несчастная императрица».

И как не восхититься следующим её суждением: «Рабство есть политическая ошибка, которая убивает соревнование, промышленность, искусства и науки, честь и благоденствие».

В особенности если сопоставить это суждение ещё с одним: «Я думаю, мало людей в России даже подозревали, чтобы для слуг существовало другое состояние, кроме рабства».

Стиль правления, суть правления, эффективность правления Екатерины II — феноменальны, блестящи, по-своему драматичны, окутаны легендами, мифами, историческими анекдотами — как, впрочем, и вся её яркая жизнь женщины невероятной судьбы и необыкновенного таланта.

В нашем же локальном сопоставлении двух великих устроителей России поучительно то, что характер лидерства складывается из множества факторов, является проявлением многих закономерностей, определяется разнонаправленными порой интересами, а во многом и составом собственно личности правителя.

 

Продолжение следует