Прекрасные старики

 

Как я стала соцработником

В поисках работы, которую можно совмещать с учебой на дневном отделении вуза, наш корреспондент стала социальным работником. И нашла в себе редкие человеколюбивые качества

Когда мне исполнилось 18 лет, я стала искать себе постоянную работу. Но что можно найти, когда учишься на дневном отделении с 8:00 до 17:00 шесть дней в неделю? Да ещё много чем увлекаешься, ходишь на секции, встречаешься с друзьями? Одна старшая подруга работала социальным работником и посоветовала мне присоединиться. Я выбрала район, где находился мой колледж, и пошла в ближайший Комплексный Центр Социального Обслуживания, кстати, они есть в каждом районе Москвы, да и по всей стране вообще. Начальница подобрала мне подопечных прямо вокруг моего учебного заведения, в самых ближайших домах. Поначалу их было 8 человек — это ставка. Пять старушек и три старичка. В мои задачи входило следующее: дважды в неделю звонить им и посещать их, выписывать в поликлинике лекарства, покупать продукты (за их деньги), оформлять документы на льготы, бесплатные путёвки, оплачивать счета, навещать в больнице. Я разделила их на 4 дня: к одним ходила в понедельник и четверг, к другим во вторник и пятницу. Выходило примерно по 2–3 часа четыре дня в неделю. Платили мне за это (в 2007 году) около 14 000 рублей. Потом, когда я освоилась, взяла ещё четверых — это максимум.

Мне так понравилось, что я оставалась социальным работником целых три года, пока не вышла работать по специальности. За это время я научилась выбирать продукты, оформлять различные документы, разобралась, за что отвечают всякие там ЖЭКи, ОВИРы, ЕИРЦы и т.п. Ещё нам постоянно выдавали новые вещи, обувь, дарили подарки. Так, кроме мелочей, мне подарили отличные аэрогриль и микроволновку, купили дорогой праздничный костюм. Когда я выиграла конкурс «Соцработник района», вручили премию, диплом и поездку в Швейцарию на неделю. Кстати, на Центр ежегодно выделялись поездки в разные страны для сотрудников. Все, кто хотел, ездили. Один раз на День социального работника всех желающих возили на три дня в Петербург. Но всё это не так важно. Самой главной ценностью для меня на этой работе стали люди, подопечные, с которыми я работала.

Прежде всего, это работа со старыми людьми. Как правило — с очень старыми, с инвалидностью и без родственников. Я не стану лукавить — да, бывали и вредные, и немного не в себе. Одна подопечная, например, всё время жаловалась на меня. Я принесу ей продуктов два пакета — куда выше положенной весовой нормы, просижу с ней полчаса за разговором, а как уйду, она звонит моей начальнице, говорит, что я к ней несколько недель не приходила. Благо, на этот случай есть «Журнал социального  работника», где они расписывались при каждом моём визите. Другая всё спрашивала меня: «Сашенька, скажите, куда мне написать жалобу? От моего окна кто-то протянул провода к солнцу. Посмотрите, какое безобразие!». Или: «Знаете, кто-то приходил ко мне сегодня ночью и съел всю колбасу. Вы купите мне сегодня побольше кусок».

Но, как правило, всё это было не тяжело, скорее, забавно или просто грустно. Зато были люди, которые на­учили меня бесценным вещам. Я ухаживала за одним художником, ему тогда было 97 лет (он, кстати, звонил мне недавно. Выходит, ему теперь за 100)… Нет, нельзя сказать «ухаживала». Я фактически никогда не приносила ему продуктов — он всегда ходил сам, высокий, худощавый, одет опрятно, даже изысканно: на пальцах — перстни, на шее — кашне, волосы аккуратно приглажены. Принесу ему лекарства, документы, он всегда усадит чаю попить. Поговорим о живописи, о жизни. Сын его живёт во Франции, там же и внуки, и правнуки. Приезжают, конечно, и его раза два в год к себе в гости забирают пожить. Но переезжать он не хочет — тут родина, тут жил, тут и умереть. Да и привык уже один. С женой они сыграли свадьбу ещё в институте, потом устроились в одну контору работать. Утром вместе вставали, вместе ехали, в соседних кабинетах весь день проводили, потом — за сыном, и домой — готовить вместе ужин. 50 лет прожили вместе по-настоящему неразлучно. Хотели «золотую» свадьбу отпраздновать достойно, ведь когда женились, это было не принято — просто расписались. Из Франции внучка привезла бабушке платье красивое, подготовка шла полным ходом, но за две недели до события его жена умерла. С тех пор прошло почти 20 лет. С тех пор он всегда один. Но он никогда, ни разу мне не жаловался. Всегда что-то интересное расскажет: то у него выставка картин, то в мире что-то случилось необычное. Вот такой человек.

Была у меня и другая долгожительница. Вера Ивановна, 1913 года рождения, вдова известного некогда врача. Так вышло, что в мире она осталась абсолютно одна — ни детей-внуков, ни племянников, ни друзей. Совершенно одинокий, сгорбленный, покрытый глубокими морщинами, бесконечно добрый человек. Она помнила царскую Россию — как однажды, в пять лет уехала одна на извозчике искать маму, а все её искали. Помнила Гражданскую войну, Вторую мировую, смерть Сталина, крушение его державы. За 10 лет до нашего знакомства она упала с лестницы — в её доме нет лифта, и с тех пор не могла больше покидать пределы квартиры. С помощью ходунков она с трудом перемещалась по комнатам. Она была слишком стара даже для телевизора — и не слышит, и не видит. Целый день она сидела одна в большой пыльной комнате. Три раза в день заходил сосед, которому она завещала квартиру. Он кормил её, помогал, чем нужно, и скорее уходил — у самого семья, работа, дела. И вот когда я приходила, Вера Ивановна всегда тихим ласковым голосом говорила: «Садитесь, Сашенька, расскажите, какие у Вас новости». Кстати, почти все подопечные меня, девчонку, так называли — по имени и на «вы». Я всё расскажу ей, а потом она говорит: «А у меня такие. Я сидела сегодня и никак не могла вспомнить стихотворение Лермонтова. И вот у меня получилось, послушайте». Расскажет, а потом улыбнётся и говорит: «Ну, идите, идите, у Вас ещё так много дел». Я спрашивала, как удаётся ей радоваться жизни, десять лет живя вот так, а она отвечала: «Интеллигентному человеку никогда не бывает скучно. Всегда есть над чем поразмыслить». Это так верно!

Элеонора Евгеньевна просила называть её просто Нора, хоть было ей за 80. Её имя значится в Большой Советской энциклопедии — одна из семи величайших балерин Советского Союза. В годы «железного занавеса» она гастролировала всюду, да не просто — ещё и с маленькой собачкой на руках. Даже в самолёте она летела со своей питомицей, вопреки всем правилам. Ей всё было можно. И теперь во вздёрнутом носике, в кудрявых, когда-то солнечного, а теперь белого цвета волосах читается та капризная, своевольная прима. Она была замужем трижды, и каждый раз уходила от известного человека к неизвестному, и тот рядом с ней мгновенно начинал расти. Все три мужа стали за годы брака с ней успешными деятелями искусства, все три были значительно моложе её. Последний — почти на 30 лет. С ним она тоже давно развелась — Нора отпустила его, когда поняла, что состарилась. Он завёл другую семью, но их отношения остались очень тёплыми и дружескими. Она ушла со сцены в 45, невероятно поздно для её профессии: после последнего спектакля на сцену выплыла ладья, полная цветов. Зал рукоплескал ей стоя. Окончив карьеру балерины, она уехала по приглашению в Америку — преподавать. Когда и для преподавания вышло время, она вернулась на Родину, в свою квартиру. После перенесённой несколько лет назад операции ей стало сложно не то что танцевать — ходить. Мы всё собирались с ней на прогулку — пройтись немного под руку по улице. И так ни разу не собрались — то погода плохая, то ей самой плохо. Я, правда, недолго её обслуживала — это было уже перед моим увольнением. Кстати, несмотря на всё сказанное, она никогда не нагружала меня какими-то сложными просьбами или капризами. Когда я приходила, она выключала балет, который часто смотрела по телевизору, закуривала и просила скорее дать то, что она просила купить для кошки. По-моему, ту звали Муся или что-то вроде, и она отличалась огромными размерами. Нора баловала её как могла — ласкала, угощала. Просила: «Мне купите там какого-нибудь молока и овсяной крупы. А Мусеньке — свежей говяжьей вырезки, немножко фаршику и сухой корм, который с овощами». Ах, какая яркая, необычная женщина! Как она мне нравилась!

Была у меня одна печальная история. Одна моя подопечная, Туба Неуховна, больше двух лет на мои регулярные звонки отвечала: «Мне ничего не надо, я прекрасно себя чувствую. Кстати, у меня есть лишняя контрамарка в Театр Пушкина. Хотите сходить?». Она была председателем в Обществе ветеранов, всё время доставала какие-то бесплатные путёвки, билеты, что-то организовывала, куда-то мчалась с тележкой. Я помогала ей очень редко: раз пять за год, и то уговаривать приходилось. Но однажды она позвонила мне сама, и я не узнала её голоса. Она звонила из хос­писа. Рак подкосил её внезапно, и всего через несколько месяцев моей подопечной не стало. Я навещала её в хосписе. Меня поразило это место на станции метро Спортивная. За высоким, оплетённым виноградом забором находятся сад, часовня и красивое здание больницы. Там всюду расстелены ковры, по которым ходят горничные в красивых передниках, висят клетки с птицами, а по вечерам часто выступают артисты. И всё это бесплатно. Бесплатно, но для людей, дни которых сочтены. И вот там, спустя два с половиной года, мы познакомились по-настоящему. Когда племянник Тубы Неуховны сообщил мне о её смерти, я плакала.

Социальная работа так многому меня научила, так многое дала. Я знаю — это багаж на всю жизнь. Это истории, судьбы людей, их мудрость — последняя мудрость, которая приходит, когда жизнь практически завершена, которая даётся не всем, которую не сообщают первому встречному. Они знают секреты долголетия — всегда быть в движении, заниматься делом, пить чистую воду, не желать зла другим… Среди знакомых мне долгожителей не было злых, не было нытиков — из тех, кто постоянно говорит о болячках, кто переваливает свои заботы на других, кто ничего не хочет делать, и за каждую мелочь ждёт благодарности.

С некоторыми подопечными я общаюсь до сих пор. Иногда звонят они, иногда — я сама. Но даже если мы больше никогда не созвонимся, эти люди останутся со мной навсегда.

 

Александра Стрижевская