«Самозванец» Михаила Крупина — национальный «лонгселлер»

Марина КУЛАКОВА

О произведениях Михаила Крупина

Книга это молодая и мудрая, ибо часто свободная фантазия молодости неведомыми быстрыми путями приходит туда, куда долго и безуспешно пытаются пробраться опыт и научное знание. «Самозванец» Михаила Крупина — книга генетического происхождения. Она обеспечена памятью и опытом многих поколений. Иначе трудно объяснить, откуда у молодого автора такое пластически убедительное видение и, самое главное, проговаривание, выговаривание России ХVII столетия.
Роман «Самозванец», как нетрудно догадаться, рассказывает о событиях «Смутного времени» — накануне и во время правления Дмитрия Самозванца. (Здесь нельзя не оговориться: Михаил Крупин не устает повторять, что тривиальное наименование «Самозванец» — «от издателя», может быть, и не слишком наивного в своей надежде извлечь из современной прозы тривиальную издательскую прибыль. Авторское же название двух романов дилогии — «Рай зверей» и «Правило ночное».)
Романы интересны «степенью письма». Это историческое полотно в равной степени является результатом серьёзных архивных исследований и авторского «вспоминания». Роль и доля вымысла хоть и весьма ощутима, но вычленять ее совсем не хочется. Потому что важнее редкое свойство языковой органики Михаила Крупина: быть свидетелем и соучастником давних событий русской истории.
Это роман-воспоминание. Он написан языком густых и ярких диалогов, языком натурализма и метафоры, чем-то похожим на язык сновидения, но лишенным его болезненных и тягостных черт, прячущих концы смыслов в темную воду.
Больше того, чувственное присутствие старой России, России первоначальных дворян и их дворов, деревянной, корневой, деревенской стихии доставляло наслаждение, поскольку полузабытые запахи, вкусовые и смысловые оттенки возникали из языка, из глаголов, из корней, вдруг повлекших за собой «землю». Пласты влажной земли русского языка, особый звуковой фон, строй, лад… Ибо русский язык сложен и богат не потому, что так написано в учебниках. А потому, что он не имеет себе равных — по фиксации оттенков. По количеству суффиксально-префиксальных производных от любого корня. Он дает гигантское количество разнообразных связей. Беспредельную «валентность», открытость и в то же время привязанность к корню, ощущение смысла и устойчивости. И потому он дарит любому русскому человеку огромный диапазон ощущений и знание о том, что всегда есть нечто большее, чем он, человек. Чем его «я» (впрочем, тоже склоняющееся по очень разным падежам).
Текст не очень-то позволяет себя цитировать по строчкам, по фразам. Малек, выхваченный из живородящей стихии этого моря, теряет главное — движение, жизнь. Но трудно удержаться, чтобы не изловить парочку — авось, спасутся, между пальцев ускользнут.
«Когда дьяк уезжал по государевой требе в иные края, ему там бывало неплохо, но под конец уже он чувствовал, что скоро здесь умрет. А когда возвращался обратно — веселился как юный дубок от любезного ветра. Голова посла прекрасно отдыхала, а сердце востекало к чистому сомнению: да человек ли русский человек? Он ли Власьев-дьяк? Не дерево ли, не река ли, не василек, не снегирь ли какой-нибудь, и только неволею случая пошел на двух ногах, сопливясь и потея?»
«Петух кричал, давая знать сразу о времени и о пространстве. Вещал мирно и дерзостно, что ничего не изменилось с чьих-то детских лет…»
Неуловимая, прячущаяся между слов, между строк улыбка придает исторической прозе Михаила Крупина особый колорит. Улыбка дистанцирует автора от персонажей, и мы сразу же поодаль начинаем различать нашего современника, который, впрочем, и не скрывает своего присутствия, но и не декларирует его.
«В Думе ум столбом. Вошедшему могло бы показаться, что раструбы боярских шапок для того так и пошиты — чтобы дать подлетающим мыслям простор. На локоть по-над каждым теменем.
Кто-то поговаривает о монархе за глаза:
— По всей Европе уже полное рабство смердов, а наш им льготить выдумал!.. Рабство, рабство — вот цивилизация! Весь свободный мир давно уж встал на энтот путь, а наш опять… Да хватит уже, что Россия — вот преправославная, особенная!.. …Только всеполнейшее закрепощение простолюдина, на европ-манер, поведет к благоденствию нашей земли!»
Это по поводу ультра-современности романных «исторических» смыслов. Но я сказала о самом, на мой «литераторский» взгляд, важном, ради чего стоит непременно прочитать «Самозванца» — о языке. О русском языке — среди прочно утвердившейся в Москве, например, англо-фени. Англо-феня стала средством обыденного и профессионального общения даже в журналистской среде. Время англо-фени вынуждает меня «по ней ботать», то есть периодически пользоваться ею, ибо так лучше понимают в кругах литературной политики и дипломатии. Предпочитаю, чтобы меня понимали. Поэтому возникает слово «бестселлер», а за ним и еще одно, одно-англо-коренное.
Дилогия «Самозванец», на мой взгляд, более чем какое-либо другое произведение сейчас может быть достоин звания «национальный бестселлер». Он ведь, к тому же, и занимателен, и динамичен, и не менее, чем сама жизнь, наполнен любовными тяготениями и отталкиваниями — живыми узлами и дорогами человеческих судеб. Это глубоко национальное произведение, оно посвящено истории России, истории русской государственности. Воплощает и исследует русский характер, в том числе и характер русского предпринимательства. И не только потому, что там есть немало любопытных подробностей о становлении и развитии торгового дела в России. В какой-то мере по-русски предпринимательский характер носила сама попытка захвата власти Отрепьевым — его стихийное исследование контекста, его «политический маркетинг» во время бегства в Польшу. Очень интересна попытка Михаила Крупина исследовать природу власти на примере самозванца. Тем более, природу власти в России.
Главный герой романа, легендарный и исторически реальный молодой Григорий Отрепьев — популярен, то есть — любим народом. И во время своей грандиозной авантюры захвата власти, и на престоле. Это человек, загадка которого вполне может быть осмыслена и прочувствована, что и делает автор. И потому неизбежно, тихо проступают этические требования православного закона сквозь лихие деяния, сквозь видимые контуры бытия.
«…Здесь можно, взрослея, грешить, и дурака валять, и ходить путями сердца своего, но нельзя выходить из круга звука — молодого, трезвонного, из-под круга колокола. …Сделай только шаг назад, на чуть слышный вызвон, и опять впадешь в сей сон спасения. Отовсюду вернешься к престройному гулу начала, в тот Дом, где еще нет способов неверно жить.»
И к счастью, если трудночитающая литературная общественность не заметит яркого и настоящего романа, и не оценит его в качестве «национального бестселлера», то у романа есть куда более интересная и важная перспектива — стать национальным лонгселлером.
А этому роману теперь, в отличие от многих текстов, удостоенных неадекватной рекламной шумихи, время ничем не угрожает. Оно будет только прибавлять благодарных читателей молодому и очень талантливому автору.