Не рыдай Мене, Мати… Продолжение

Повесть

Продолжение. Начало в № 7–14 за 2017 год

 

Разговоры разговорами, а жизнь стояла на месте.

— Бог с ним, с Сеней, пить будем или глазки строить? — недовольно спросил Паша.

— А как вы хотели: родину любить и без стакана? — Куделин наконец улыбнулся. — Конечно, будем, у меня сегодня концерта нет.

— У тебя концерта и вчера не было, и позавчера… — проворчал Закадычный.

— А ты и рад. Ты, Паша, как пиявка на заднице: кровь течет, противно, одно утешает — лечит. И почему все закадычные рыжие?

 

Они отправились на прогулку, а точнее, поправлять здоровье Куделина. По дороге Паша рассказывал Сабуру:

— Он со своей обезьяной однажды в парке выступал на первое мая и меня пригласил. Умора… Там у них за кулисами микрофон стоял. И, видно, его выключить забыли. Ну вот, он выступает, а возле включенного микрофона стоит какая-то певичка. К ней подошел кто-то и спросил: «Когда твой выход?» — зрителям все слышно. Она отвечает: «А вот этот скелетированный кончит со своим червяком забавляться, мое выступление». Куделин бросил удава на пол, побежал за кулисы и на весь парк разорался: «Дура! Проститутка подзаборная! Ты что говоришь-то? Там же дети и ветераны труда!»

Куделин, слушая должно быть не в первый раз рассказ приятеля, довольно улыбался: все же слава. Сабур деликатно усмехнулся, хотя что-то было не смешно. Еще в Афганистане в Джелалабаде у пехоты был обезьян мужеского рода. Сидел в клетке, на которой значилось имя — Федя. Однажды Сабур проходил мимо. Рядом с клеткой стоял и внимательно разглядывал примата приезжий офицер из штаба армии. Шапочно они были знакомы, Сабур поздоровался и спросил: «Что, родню встретил, капитан?» Тот драться полез, оказалось, у этого офицера отца звали Федором, и он подумал, что Сабур его нарочно подначивает. Вот ведь как, век учись, а у слона все равно мозг больше и тяжелее.

— Да, с животными всегда одни перфомансы, — заключил Закадычный рассказ о куделинских гастролях, и он был прав.

 

…Паша любил заглядывать в магазины. Завернул в маленький магазинчик на секунду, вышел, ворча в рыжие усы.

И когда проходили мимо круглосуточного универсама, опять засуетился:

— Магазин, магазин… — резко отстал от компании и исчез за стеклянной дверью.

Куделин и Сабур присели на парапет, стали ждать.

— Ты как дрессировщиком-то стал? — спросил Сабур.

— Да, еще в армии… У нас комбат был подполковник Абрамов, толковый дядька. Минометные гнезда соединил под­земными ходами. Там даже освещение было. И вот во время обстрела нашей Наташке палец на левой ноге оторвало.

— Санитарка что ли?

— Курица… Смелая такая, только во время обстрелов бегала, как угорелая, не знала, куда спрятаться — стресс. А после только крикни: «куть-куть-куть»— бежит! Цены ей не было. Без петуха неслась. У меня даже теория появилась, что женщины от стресса могут беременеть без мужика. Так сказать, непорочное зачатие. Помню, перед Новым годом Наташка десять яиц снесла, торт сделали на всю заставу… А однажды после обстрела, смотрим, где у нас Наташка? Прибежал прапорщик Халиков с курицей, что делать, товарищ подполковник, ей палец на ноге оторвало? Ну, Абрамов и говорит: «Куделин, будешь у нас ветеринаром, лечи животных, у тебя глаза животновода». Так стал отвечать за нашу живность. С животными-то служба веселее идет.

— И много их было?

— Две собаки, хулиганки, яйца у Наташки таскали. Только снесет — они тут как тут. И кто их только этому научил! Может, война, как думаешь? — Не ожидая ответа, Куделин закурил «Приму», снял с языка табачинку. — Боролись с ними всем личным составом. Еще коза была — Надька. Молоко козье солдату полезное. И еще гамадрил Яшка-сухумский. Куряка заядлый, у меня сигареты стрелял, а если не давал, так приворовывал, поганец. Утром все на физзарядку по форме «голый торс», а он, гад, у меня из кармана сигареты хапнет и — в курилку. К женщинам имел интерес. Военторг приедет, он вокруг про­давщиц вертится: заигрывает. Настоящий был мужик. Погиб — во время обстре­ла запутался в проволоке Бруно. А мы его любили.

Куделин загрустил:

— Хорошие были времена.

Наконец появился скорбный Паша.

— Да, нравы у них… одним словом — бизнес, — сказал уныло.

— Что ты бегаешь по всем магазинам? — возмутился Куделин. — Как придурок с мордовской зоны.

— Причем тут «с мордовской зоны»? В том вон магазине была по сто семьдесят, а в этом, круглосуточном, по двести. Я и говорю: обдирают, гады.

— Рынок… — резюмировал Сабур. — Какая разница, где брать.

— А деньги! — возмутился Куделин. — У меня вот, — он вывернул карман, — мелочевка — пятьдесять, а до пенсии еще жить.

— И у меня двадцать, — сообщил Паша Закадычный. — Жена на батон дала, да и хрен с ним с батоном, зато не растолстеет.

— Вот сотня с верху… даже на закусон хватает, — подытожил Сабур.

И все же вернулись, где дешевле. Взяли бутылку водки и яблоко.

За домом возле хоккейной коробки с надписью по бортику «Единая Россия» стояла скамеечка. Очень удобно стояла — с улицы не было видно, называлась: «Вызов ментам», потому что патрульные полицейские постоянно объезжают территорию и всех нарушителей административного законодательства, «отдыхающих» с бутылкой, гребут без оглядки на социальное положение — будь ты простой районный обыватель или бездельный пенсионер по военной инвалидности. Они направились на свое излюбленное место, чтобы в очередной раз нанести ущерб общественной морали.

…Асфальт тротуара с утра был чистенько выметен дворничихой Татьяной, поэтому даже окурки отдыхавшие здесь мужики скатывали в колобки и забрасывали подальше в кусты: надо же иметь уважение к труду женщин.

Разлили по пластиковым стаканчикам, и Паша, который в свободное от отдыха время исследовал Интернет и был в курсе новостей планеты, доложил:

— Ученые говорят, что миллионы лет назад в наших генах произошла мутация, и потому некоторые, не будем показывать пальцем на окружающих, могут без особого вреда употреблять, чего не скажешь о других разного рода животных и прочих северных товарищах из анекдотов. В связи с чем я бы предложил обследовать всех, и у кого нет гена — в одну стопку, у кого есть — в другую. А то, как борьба с пьянством, так страдаем и мы — у кого с геном все в порядке. И еще, в паспорте потомкам разных самоедов ставить штампик, что они без гена, и им не продавать и не наливать. А нам, потомкам пьющих скифов, оставить право покупать и употреблять без ограничений «в любое время и по доступной цене».

— Это тост? — спросил Куделин.

Паша выдержал паузу, многозначительно и важно ответил:

— Можно и так считать, не по-хамски же пить.

Сидели хорошо.

Умные разговоры разговаривали.

 

 

Каращупов. Батя

Сабур выкроил время и поехал к Каращупову в Писеево (и кто селу такое название приклеил?). Давно обещал, но не складывалось: ехать целую ночь, да и работа —так он успокаивал свою совесть, которая особенно по утрам с похмелья нудила — чем попусту водку пьянствовать с народом, мог бы съездить к старику. Наконец, решение было принято.

Лежа на верхней полке плацкартного вагона, Сабур вспоминал первую их встречу.

…Восемьдесят пятый год. Он — выпускник журфака университета с военной специальностью контрпропагандиста загремел в армию на два года. Попал в разведку, в центр, где солдат-срочников со способностями к языкам готовили для службы на станциях прослушивания вероятного противника.

К офицерам-двухгодичникам отношение в центре было самое что ни на есть безразличное: послужат и уйдут на гражданку, и дело им поручали самое примитивное, только чтоб не болтались по части. Он уже полгода командовал хозвзводом, в который «ссылали» солдат, не способных к обучению.

В тот день на плацу к нему пристал главный комсомолец части Лешка Велицкий, также двухгодичник:

— Сабур, подавай заявление в партию, офицер должен быть членом. Кроме того, ты журналист.

— Да не хочу я. Придумали — члены… Одно извращенство: член с членом читают про членов в «Правде». Черт-те что!

— Ты здесь такие шутки не шути, армия — организация идеологическая, надо понимать.

— А я не понимаю.

— Все ты понимаешь, давай вот, приходи ко мне и пиши заявление, мы тебя рекомендуем кандидатом в партию, а через год… — Лешка воздел руки небу, обозначая широту и глубину перспектив, которые перепадают человеку, если он вступит в КПСС. — Сам посуди, — по жизни пригодится. О карьере ты думаешь или всю жизнь будешь со своими раздолбаями песок на газонах ровнять да окурки подбирать? Бултыхаешься, понимаешь, как это в проруби.

— Что в проруби?

— Стул в проруби. Заплесневел в своей общежитской комнатушке, а ты распахни окно, за окном-то развитый социализм, перестройка уже и ускорение… Надо осознавать, где служишь.

— Да где я служу-то, разведчики — одно название, сидим тут, как эти… — Сабур выругался словами, которые знает каждый уличный пацан.

— Ты тут свои языковые познания не проявляй! — возмутился Лешка. — В случае получения важного боевого задания …

— Да кому я нужен? Отбарабаню свое и тебя, не дай бог, только в страшных снах буду видеть.

Невдалеке стоял незнакомый гражданский, прислушался к препирательствам офицеров, и ушел. А вечером Сашку вызвали к командиру части.

За длинным столом командирского кабинета сидели начальник полиотдела с неподходящей для партийного босса фамилией — Сукин, Лешка Велицкий и тот самый, в гражданском. Сам командир — начальник центра — ходил по кабинету. Сабур доложил, что явился, и Велицкий запел голосом праведника:

— Вот он, товарищ полковник, я ему строго говорю, что, товарищ лейтенант, в партию надо, не может офицер быть вне партии, это даже не обсуждается. Как можно офицеру командовать людьми, если он не знает, в чем главная установка… — Сабур в общем-то понял, перед кем так «разрыдался» восторженный Леша — даже не перед командиром части, а перед этим в гражданском. Но тот на слова комсомольского вожака особого внимания, похоже, и не обращал. Он встал, подошел и представился:

— Полковник Каращупов, — помолчал, уложил голову на одно плечо, разглядывая Сашку, потом на другое. — Лейтенант, в твоем личном деле значится, что у тебя первый разряд по спортивной радиопеленгации — охоте на лис, первый по стрельбе по движущимся мишеням, кандидат в мастера спорта по самбо. Это правда?

— Ну, да… Так точно! Еще разряд по фехтованию на ножах. Только этого в личном деле нет.

— И откуда такая всеядность?

Сабур вспомнил отчаянье отца, которого постоянно вызывали в школу, потому что Сашка учился так себе — тройки, четверки. Остальное время проводил в спортзалах и кружках Дома пионеров — журналистики и геологическом, куда его затащил друг, хотя геологией Сашка особо и не интересовался, но все интереснее, чем в школе какое-нибудь обществоведение… Вспомнил, смутился, но честно ответил:

— Интересно было.

— Спрашивается, что ты здесь делаешь?

— Командир взвода материального обеспечения, — отрапортовал Сабур.

— ЧМО? — с сочувствием спросил Каращупов. — Метлы, лопаты?

— Так точно.

— Рапорт в Афганистан писал?

— Так точно.

— Я его у вас забираю, — он сказал как бы в никуда, но все поняли, что это серьезно, не поспоришь. Да и сам Сашка момент прочувствовал: шутки кончились, начинается служба.

 

…Утором, часам к десяти, он добрался до Писеево. Домик у Каращупова был небольшой, не косой-кривой — ладный, в три окна, обит вагонкой, крашенной зеленой краской, с белыми наличниками и ставнями, как и положено, ведь без них фасад дома, что лицо без бровей. Солидные зеленые ворота, почему-то в деревнях этот цвет пользуется неизменной популярностью, перед воротами куча напиленных березовых чурбаков — готовь телегу зимой, сани летом. Полковник стал настоящим хозяином.

Все двери по-деревенски были открыты. Сразу понятно — здесь люди живут не таясь друг от друга. Да и таить нечего — нищета кругом и запустение.

Сабур вошел в дом. Его встретили чья-то полупьяная речь и хохот.

Он осмотрелся. Прихожая с умывальником. Слева за умывальником была кухня — русская печь, газовая плита, шкаф с посудой и ведро с водой, в котором плавал ковш. Все натурально, по-деревенски. Снял кроссовки и вошел в горницу.

За столом перед проигрывателем сидел сам Каращупов. Он слушал пластинку с речью Брежнева на каком-то съезде и веселился — хохотал от души.

 

Продолжение следует

Сергей Ионин