Мой наставник

Нередко царей и королей воспитывали известные философы. Александр Македонский воспитывался Аристотелем и стал великим, Александр II был под покровительством знаменитого русского поэта Жуковского. Нерона наставлял Сенека… У каждого царя был исповедник, наставляющий того на правый путь духовный. Имелись ли литературные наставники у писателей Валентина Распутина, Виктора Астафьева или Геннадия Лысенко? Трудно сказать, но, думаю, их тексты не обходили стороной опытного редактора, возможно, друга, творящего произведения не хуже.

Во все времена старшее поколение помогает младшему. В этом древнем процессе как нельзя лучше осмысляются драгоценные слова «что посеешь, то и пожнёшь». Любит повторять эти слова Николай Михайлович Трегубов, член Союза писателей России, руководитель литературного объединения имени Якова Журавлёва. «Первый наставник омских авторов», как его прозвали коллеги. Нет в Омске молодого писателя или поэта, который не знал бы Трегубова. Многие омичи, печатающиеся в толстых журналах, – выходцы из-под его могучего крыла. Пётр Белянин, Валерий Даркаев, Степан Рыжаков, Марина Безденежных, Игорь Федоровский и др.

Писать я начал еще в школе. Писал и не знал, кому показать свои тексты-произведения. Помогла учитель русского языка и литературы Наталья Павловна Лисина. Оказалось, она состоит в литературном объединении, её тексты редактируются знатоком слова и даже печатаются.

Запомнилась первая встреча с Трегубовым. Литературное объединение работало в здании обкома КПСС. Я вошёл в зал робко, хмурый (объясните, почему хмурый?) и услышал громкий голос (А говорящего не увидел? Если увидел, что почувствал?):

– Пиши, что видишь и чувствуешь! Сколько раз повторять? Так и будете печататься в нашем коллективном сборнике «Преодоление» на собственные средства.

Он перестал вещать (разве он вещал? Скорее отчитывал, критиковал1 А это противоположные слова), посмотрев на меня строго А что делаете Вы? Стоите в проходе?). Положив какие-то бумаги (чуть позже понял – рукописи), движением руки он пригласил пересесть (Оказывается уже сел!!!) ближе. Под пристальным взором я присел (присел, пересел, или сел?) ближе, было мне 18 лет. (А если бы не было 18 лет, то не присел бы, да?)

– Сейчас о тебе поговорим, – снисходительно сказал он, улыбнувшись неожиданно широко. – Потом представишься (Если сейчас будет говорить, то почему потом представишься? Прежде чем написать какие-то слова, надо подумать, а не писать что попало!)). В литературное объединение мы принимаем только коллег.

– Наконец-то меня оценят по достоинству! – подумал я вдохновенно (Почему вдохновенно?).

Николай Михайлович выбрал мою подписанную рукопись среди других (Откуда он ее взял, вроде бы Вы ничего ему не давали, а просто присели куда-то!) и начал точно изводить меня.

– Предложения – кривые, как у любого новичка, язык – «хромает»! – подметил Николай Михайлович, посерьёзнев. – Прыгаешь ты с мысли на мыслю! Читатель видит только написанное… понимаешь?

Не знал я тогда, что расположение духа наставника зависит от качества рукописи. Трегубов тогда словно выжал из меня сок (Это что, мочу?). Я не знал, куда деваться, куда бежать от своего бездарного произведения (Почему бежать от произведения?). Ещё больше не знал, как скрыть позор от окружающих – людей разных возрастов. Я густо покраснел, опустив глаза, чуть было не заплакал. Но под конец анализа моего «произведения» про средневековую Японию Трегубов, наконец, воодушевил меня:

– Поработаем над текстом – и засияет произведение!

– Отлегло, – подумал я с облегчением. – Есть надежда!

И теперь Николай Трегубов, в семьдесят один год, кажется мне «вечным двигателем». Шагает ОН энергично, неся в руке большую серую сумку с журналами и рукописями. Это человек коренастого сложения, с крепкими загорелыми руками. Голова у него белая, как лунь, взгляд – тёмно-карий, не то строгий, не то шутливый. Лицо – крупное, помятое временем долгих трудовых лет молотобойца-машиниста. На щеках и подбородке темнеют и придают свирепый вид мелкие островки не выбритой щетины. Но широкая улыбка вызывает восторг и доверие, точно к ребёнку, когда он спрашивает:

– Написал?

Интересная рукопись, он – хвалит, крепко пожимая руку, плохая – выливает на графомана ушат ледяной воды.

Говорит Николай Михайлович доходчиво, умело владеет волшебством голоса, и магия слов его действует на нас безотказно. Разум одних учеников, кажется, медленно перебирается по теории, узелок за узелком, а до практики всё не доходят руки. Разум других напитывается премудростями что губка, и помогает творить. Пылкие речи Трегубова вырываются – из души, точно окончательный приговор, от которого зависит дальнейшее существование разбираемого автора на литературном поприще. Не дай Бог, допущены в рукописях огрехи: авторская глухота или неграмотность, – глаза слушателя-ЛИТОшника блестят от влаги, плотно сжатый рот наполняется горечью полыни, а сознание, пытаясь пробраться к небесным просветам хотя бы нескольких хороших строк, съёживается до размеров овчинки… Умственное и физическое напряжение вызывает кружение в голове, исторгает протяжные звуки в животе. Гнев поднимается в тебе – словно разбуженный голодный крокодил, со дна реки!

Однако действует неписаное правило литобъединения – не горячиться! Находятся и такие, что рвут рукописи, бросают на пол их мелкие обрывки. Зрелище разъярённого «творца» – жалкое, признаться не достойное рассказа. Одни принимают критику как помощь, необходимую им на пути совершенствования, другие – с головой, залитой от злости раскалённым свинцом, готовые выплёвывать пули. Извлекать для себя что-либо толковое из Трегубовских обсуждений может лишь человек, от природы мудрый и терпеливый. Многие обижаются, уходят и больше не возвращаются в литобъединение. Считают, что Трегубов – не справедлив…

Наставник, Николай Михайлович горит желанием облагородить мысли и лица начинающих смелыми чертами настоящего творчества. Поэзия или проза, как душа, не должны быть чёрствы. Поднимая с кафедры рукописи, он исправляет, судит и наказывает. Знает множество примеров великих людей, подтверждает, что не всегда генетика играет решающую роль в формировании таланта. 

Придёшь к Николаю Михайловичу в гости, а там – буквально завалы из бумажных стопок. Около огромного, во всю стену, книжного шкафа – рукописи, около табуретки у кровати – рукописи, рукописи. Рукописи – везде. Михалыч только просыпается – и сразу видит будущие «нетленки». Садишься с ним рядом, он бороздит тебя взглядом, показывает ошибки в твоих опусах, марая строчки красной ручкой.

– Здесь бы расширить образ, поярче сделать! – советует Николай Михайлович, поднимая густые белые брови. – Тут много эпитетов, половину убрать, зачем «красивости»?! Тебя за них Коля Березовский заругает, ни в один бумажный журнал не возьмут, а Лёва Трутнев такую «головомойку» на семинаре устроит, что не будешь знать, куда бежать!

– Надо работать, – соглашаюсь я, вздыхая.

Я никогда не подвергаю сомнению правоту и мудрость наставника. Верю, он поможет «вымучить» неплохие тексты даже из абсолютной белиберды.

Мы работаем с ним в редакции часами… В тишине,  сосредоточенно… Уставшие, сердитые, порой готовые задушить друг друга ради какого-то слова, правим «кривые» строки, облагораживаем язык. Как два гроссмейстера в борьбе за шахматную корону, не отвлекаясь на посторонних, не слушая шутки знакомых наблюдателей, мы поглощены целиком: доводим до ума произведение, боремся с искушением прерваться, отдохнуть… Всё же прерываемся – работы ведь непочатый край, не завершить до утра. Во время паузы листаем журналы и общаемся. Я принёс «Нашу молодёжь», «Наше поколение», «Странник», «Литературный меридиан» и «Вольный лист». Последние два Николай Михайлович видел – не смотрит их, передаёт любопытствующему издателю – Ларисе Петровне Синдерёвой. Первые три Трегубов листает с интересом, пробегают его глаза по строчкам, по фамилиям.

– Почему Пётр Алёшкин издаёт публицистический журнал, не литературный? Он – писатель художественной прозы, довольно известный и в Сибири, но издаёт публицистику! Дилемма! Непонятно, – хмурится Трегубов слегка. – Но вижу, ребят собрал талантливых: Гагарин, Кабулова, Самарин, Ислямова, Варюхина, Горбунов. Хорошие тексты и крепкий слог видно сразу. А этот… – берёт «Странник», быстро листает. – Редактора, Смородинного Костю, знаю, развлекательно-познавательный журнал делает, тираж только упал – общая беда! Георгий Каюров… по-моему, Коля Переяслов говорил о нём в Москве. Неплохой журнал «стряпает» в Кишинёве!

Говорит что-то и Лариса Петровна – по поводу «Литературного меридиана» и «Вольного листа», но мы с Николаем Михайловичем заняты и слушаем друг друга.

На следующий день тоже продолжаем трудиться над произведениями, но уже дома у Трегубова. Идёт непрерывная работа в его маленькой, но светлой комнате, похожей на склад канцелярии.

Возле подаренного дочкой ноутбука – полупустая кружка, а внизу – таблетки от давления. Дымчатая кошка играет с котёнком, собирает коврик, запальчиво ворошит исписанные листы, неустанно и весело шуршит ими, как пожухшими листьями. Образованная – видно, тоже по-своему, по кошачьи помогает нам править соответствующего качества литературуJ. Среди больших стопок литературно-художественных и публицистических журналов, кучи рукописей…

Уставший, Николай Михайлович медленно встаёт, через боль, тяжело разгибается, шевелит губами и, наконец, улыбается. Показывает картины, подаренные ему друзьями-художниками, коллекцию минералов вместе с которой хранится реликвия – костяной наконечник копья неизвестного археологического возраста, изъятый им когда-то у супруги на огороде… Слушаешь и поражаешься – откуда в человеке столько любви к жизни, столько терпения возиться с молодым автором?! На радостях понимаешь: работа близится к завершению. Но расслабляться нельзя – потеря бдительности препятствует внимательности. Попив яблочного компота, которым часто угощает гостей Трегубов, он строго призывает к работе.

Самый приятный момент – когда рукопись, выстраданная и завершённая, отдаётся в редакцию переплётчику-дизайнеру и техническому редактору.

Дни Трегубова размечены, точно у министра культуры. Сегодня он работает с тобой, завтра отправляется на презентацию, послезавтра – идёт в мастерскую к художникам, затем отмечает юбилей товарища по цеху, раздаривая пылкие речи, исполненные тёплой иронии.

– Трегубова надо ставить министром культуры, – как-то шутит Николай Березовский.

Понимаю – здорово бы Николаю Трегубову стать министром культуры! Все его помыслы неразрывно прикованы к идее просвещения. Лицо мучительно изменяется, когда он пеняет средствам массовой информации за то, что варваризмами, жаргоном, журналистскими штампами выхолащивают ясное, образное народное слово. Он вздрагивает, в голосе – возмущение. Наставник утверждает, что серьёзная литература умирает по разным причинам, у читателя теряется вкус к ней. Мало людей понимают границу между чтивом и подлинной литературой. Веское слово честной критики существует на губах малого числа людей, но кто их слушает? Теперь книги –товарное производство, обеспечивающее авторам заработок, а вовсе не средство поиска духовного очищения и познания себя и мира. Книги – конъюнктурный товар, и сюжеты в них штампуются, словно репродукции одного, некогда творчески созданного, оригинала, а художественные образы персонажей варятся, что мыло – по одним и тем же умильно-слезоточивым рецептам. Мне приходит на ум сухая, но проникновенная строка известного журналиста: «Система изобретательных приёмов мимикрии коммерции под искусство работает слажено, бороться с ней невозможно».

Иногда, наблюдая Трегубова, я уверен: он в одиночку сумел бы жерновами истины перемолоть сложившуюся ситуацию…

Николай Михайлович учит молодых не опускать руки, не страшиться трудностей, не обижаться на критику. Отчитав от души за литературную фальшь, моментально успокаивается, улыбается и добавляет:

– Лучше вам от меня сейчас получить, чем на семинаре краснеть и дуться.

И каждый разумный человек соглашается с ним, ведь одна оправданная взбучка лучше, чем лесть и похвала из чувства ложного товарищества. Опасаясь критики, сам трудишься внимательней и плодотворней, ведь истинное творчество – подчас тяжёлый, кропотливый путь к познанию и совершенствованию себя, а не один лишь бесшабашный полёт фантазии и опьяняющее чувство окрылённости.

Хочется верить, что у каждого начинающего писателя или журналиста есть внимательный и справедливый наставник.

Виктор Власов