Бессмертное зерно граната. Михаилу Синельникову — 75!

19 ноября Михаилу Синельникову исполняется 75 лет.

За год до рождения Михаила Синельникова знаменитый  русский поэт Арсений Тарковский в своём стихотворении « Слово», как бы предвещая появление на свет Поэта с большой буквы, писал:

 

«Слово только оболочка,

Плёнка, звук пустой, но в нём

Вьётся розовая точка,

Странным светится огнём,

Вьётся жилка, вьётся живчик,

А тебе и дела нет,

Что в сорочке твой счастливчик

Появляется  на свет.

Власть от века есть у слова,

И уж если ты Поэт,

То тогда пути другого

У тебя на свете нет…»

 

«Другого пути» у Михаила Синельникова на свете и быть не могло, а если ещё вспомнить «пору дружбы» с Арсением Александровичем, которая продолжалась более двух десятилетий, то можно с уверенностью сказать, что действительно в «сорочке родился счастливчик!» Но до Арсения Тарковского было знакомство пятнадцатилетнего подростка с замечательным поэтом Леонидом Мартыновым, который по словам самого Синельникова, в сущности его «откопал», когда честолюбивый юноша «со взором горящим» хотел, чтобы тот ему помог издаться в столице.

 

И на всю жизнь, хотя в то время  слова мэтра казались ему жестокими, он их запомнил: «А вы пишите стихи, обладающие такой силой доказательности, чтобы их нельзя было не печатать». Хочу заметить, что к чести Михаила Синельникова, те стихи, в которых Мартынов нашёл для себя что-то любопытное в «обещающем поэте», в зрелые годы были все уничтожены взыскательным автором! Но как можно забыть, что Мартынов безошибочно поверил в никому не известного школьника из Средней Азии! И сам Синельников утверждает, что не будь «его красивых открыток и писем, его одобрений, он бы не выстоял!» И это вера сыграла очень важную роль в становлении его как поэта, так как на протяжении многих лет всё, чтобы он не писал, ему самому казалось «мелким, не достойным  печати». Но вот наступает долгожданное время, когда наконец-то из под  пера Синельникова рождается то, что ему самому нравится:

 

«Лежу в траве. Росой омыта мята,

Чуть полыхают  сена вороха.

Огромным небом мягко пыль примята.

И облако в окладе лопуха.

 

Я вспоминаю детский угол зренья,

И, в мураве растаять норовя,

Осин осока будит подозренья

Ползущего по локтю муравья.

 

Полупустыня от ребра до паха.

Пока ползёшь, быть может, жизнь пройдёт,

И голубая  грубая рубаха

Его глазам заменит небосвод».

 

И вот уже «Московский комсомолец» публикует рецензию Леонида Мартынова, заканчивающуюся словами: «Трудно предположить грядущее, но, как мне кажется, на наших глазах растёт обещающий поэт».

 

А Вениамин Каверин в своей оценке творчества начинающего поэта пошёл ещё дальше: «Синельников обладает незаурядным поэтическим дарованием. С этим дарованием  соединилось прекрасное знание русской и мировой литературы. Это весьма важные для будущего писателя черты упрочились с годами… Он ещё очень молод и для меня нет сомнений в том, что его горячая любовь к литературе сыграет важную роль в его дальнейшем развитии, необыкновенное трудолюбие, незаурядный талант, стремление найти и развить свой собственный поэтический голос …»

 

«Свой собственный поэтический голос»  не заставил себя долго  ждать:

«Не засижусь и не оставлю знака,

А постучусь и заявлюсь как есть.

Случайный гость, рассеянный зевака,

Я вам принёс одну благую весть.

 

Но временами помнится и снится,

Что в детстве так бездумно — озорно

Я бросил в щель прогнившей половицы

Гранатовое твердое зерно.

 

Померкло солнце. Потускнели лица.

Но вижу я, не поднимая век, —

Древесный ствол шумит и шевелится.

И крышу дома трогает побег».

 

Для Синельникова много значили и другие поэты. Ему посчастливилось познакомиться близко с последним акмеистом Михаилом Зенкевичем. И здесь тёзка Синельников утверждает не скрывая: « Смею сказать, что из живых встреченных поэтов он мой настоящий учитель!». Да, действительно, Зенкевич повлиял на его поэтику, показав, что форма может быть не мертва. Как же оценил учитель своего ученика: «… Михаил Синельников несомненно очень талантлив. Он самоотверженно, вдумчиво и глубоко относится к поэзии, стремится найти в ней свой путь и выразить творчески своеобразно себя как поэта. Я следил за его творчеством в течение последних лет. Его стихи привлекли моё внимание яркой образностью, словесной выразительностью, «лица необщим выраженьем».

 

 

Что же там под «степной дорогой»  —  «яркая образность, словесная выразительность» или все же поиск поэтом сути жизни?

 

«Куда торопишься, дорога?

Туда бы ты могла вести,

Где нет предела и порога

Для продолжения пути.

 

Где гул и стук локомотива

Проходит дальней стороной.

За перспективой перспектива

Встаёт растянутой струной.

 

Там, где,  не зная траекторий

Течёт и вкось и напрямик

Праязыков и предысторий

Неиссякаемый родник.

 

Там, где налево и направо

Плывут орлы, парят века,

Где на распятьях телеграфа

Окаменели облака.

 

И птица вольная, степная

В неторопливой дикой мгле,

Из часа в час перелетая,

Проносит время на крыле».

 

Настоящим прорывом для поэта в то время стала его знаменитая «Киргизская охота». Вот как оценивает это стихотворение Борис Слуцкий: «Это не просто хорошие стихи, но и написанные хорошо, У нас сколько угодно хороших стихов, написанных плохо. Синельников – странный поэт, его манера, его поэтические пристрастия не такие, как у большинства его сверстников…»

 

«…Взойдёт луна

Над областью обширной,

И тень волчицы прибежит сюда

Дышать землёй  утяжелено-жирной

Выть на луну. И сторожить стада».

 

Биография Синельникова может быть  солидарно написана теми, кто его окружает – ему всего двадцать четыре года, а его старший друг Арсений Тарковский пишет: «… он вырос на юге Киргизии. Люди и природа этого своеобычного края воспитала Михаила Синельникова как человека и поэта. Современная жизнь народа и его героическое прошлое – ключ, обретённый поэтом, давший возможность Синельникову проникнуть в сердце каждого, кто узнал его стихи. Читателя не оставляет равнодушным то историческое чутьё, которое свойственно поэту, которое является душой его стихотворений». И вот вывод Арсения Тарковского: «Его стихи – живое и весьма полнокровное явление подлинного поэтического искусства сильного и вполне самобытного!»

 

Каков «Мираж» у молодого поэта:

 

«…А там слепая позолота

Улыбки слабой, как дремота,

И что-то родственное снам,

Что всем присуще временам.

В прозрачной музыке улыбки

Предвестье истины дано,

Как образ невозвратно-зыбкий,

Где жизнь и живопись – одно…»

 

Это необыкновенная лёгкость стиха, игривость,  оптимизм, это юношеское стремление к изысканной ювелирной поэзии, ориентация на классику, на серебряный век и с таким багажом Синельников подходит к знакомству с человеком, который изменил, может быть не сразу,  его подход к поэзии. «Огромную роль в моей жизни сыграл Межиров, — говорит М. Синельников об этом времени, — многое мне и преподавший. Поражаюсь его терпению и великодушию, поскольку тогда я шёл наперекор всему, что он говорил, а теперь, с годами, оказался во многом на его позициях».

 

Александр Межиров стремился сблизить его с современной жизнью и писать свою жизнь, а не какие-то идеи и видения. Писать себя. Ведь недаром в предисловии к сборнику «Киргизская рапсодия « Александр Межиров писал: «Невозможно пережить свою молодость. Но период, который принято называть становлением, иногда так и остаётся тайной поэта».

 

Синельников пришёл в литературу уже зрелым мастером. Между тем в его стихах неощутим предварительный замысел. Таким образом, слово «мастерство», которое  применительно к поэзии само себя ставит в кавычки, в данном случае от кавычек избавляется. Михаил Синельников — мастер стихийный. Стихия его творчества серьезная и вдумчивая. Он не навязывает вечности своих настроений, не сходит с реалистической почвы, умеет разглядеть углы времени, торчащие из объективной природы и общественной среды».

 

Много лет спустя, Синельников напишет о своих учителях  и о том,  как «создавалась жизнь»:

 

«Жизнь создавалась в качестве экспромта

По воле всех ушедших до сих пор.

Едва из них подумаю о ком-то,

Как тотчас наш продлится разговор.

 

Мне одному осилить путь не в жилу,

Но помогли в былые времена

Учителя, мне отдавая силу,

Теперь глядят, на что ушла она».

 

На что же ушла сила, взрастившая этот неординарный талант, человека, который до сих пор ощущает в литературе своё «существование двойное», автора изумительного по своей пронзительности стихотворения «Равновесие», опубликованного в 2015 году в сборнике стихов «Перевал»?:

 

Люблю я день прозрачный, чуть осенний

В наплывах то прохлады, то тепла,

Пока в траву и на гранит ступеней

Ещё листва покорно не легла.

 

И равновесье  властвует повсюду,

Когда судьба нечаянно сбылась,

И обнажилась родственная чуду

Всего со всем таинственная связь».

 

И как тонко подмечено:

«О, никогда ни в холоде, ни в зное

Так явственно не выступят на свет

Моё существование двойное

И перемены миновавших лет!»

 

А перемены начались ещё с того дня, когда в 1975 году был издан первый оригинальный стихотворный сборник «Облака и птицы», когда совсем молодым он был избран членом  пяти советов по национальным литературам при Союзе писателей СССР: грузинского, армянского азербайджанского, таджикского и киргизского. Но он не ограничился переводами стихов только из этих литератур, хотя уже классическими признаны его переводы с грузинского произведений Ильи Чавчавадзе, Акакия Церетели, Галактиона Табидзе, Паоло Яшвили, Георгия Леонидзе Ираклия Абашидзе, Хута Берулава и многих других, переводы с армянского Константина Ерзикаци, Григориса Ахтамарци, Егише Чаренца, с азербайджанского Мамеда Исмаила, с киргизского Токтогула, Касым Тыныстанова, Алыкула Осмонова, Насирдина Байтемирова, Муса Джангазиева, с таджикского Сайидо Насафи, Абулькасим Лахути, Бозор Собира , Лоика Шерали и многих других авторов.

 

Апофезоом работ М. Синельникова по литературным  переводам, несомненно, считается переложение дивана (собрания сочинений ) великого поэта XII века Хакани. В 2011 году же вышла книга избранных переводов Синельникова « Поэзия Востока». Как же сам Михаил Синельников в оригинальных стихах представляет свою деятельность на нелёгком пути переводной литературы?

 

«… Вот и застыл в переводах,

Словно в пустынях эдем,

Вымысел седобородых

Авторов дивных поэм.

Их тростниковые перья

И в паутине тенёт

Едкая горечь неверья,

Веры блаженства  полёт.

 

Груз, невозможный вовеки

Подняли вы от земли,

Эти могучие реки

В узкие русла ввели.

Примесью собственной муки

Лишь заменив на Руси

Неуловимые звуки

Иносказаний фарси!»

 

«Груз, действительно,  невозможный вовеки» — но всё же и здесь Синельникову удаётся «справиться» с этим грузом и  быть на высоте, будучи уже к этому времени, автором двадцати семи  оригинальных сборников стихов. И вот ещё один прорыв — 2016 год, «За перевалом» — стихотворение «Полусумрак»:

 

«Попрощавшись с божьим даром,

Ты поклонишься тому,

Кто тебя предвидел старым,

Погружённым  в полутьму.

Но и это ведь от Бога,

Если душу обняла

Непрестанная тревога

Одинокого тепла.

Не о том теперь забота,

Если краше странствий всех,

Слаще вольного полёта

Восхищённый детский смех.

Стало время полновесней

В нём седой Экклезиаст,

Разминётся с Песнью Песней

И тебе опору даст…»

 

В 2004 году, после выхода сборника стихов «Под сенью кедра» Михаил Синельников в беседе с Сергеем Шаргуновым сказал: «На самом деле, мы не знаем цену современникам. И свою собственную цену не узнаем тоже. Но закономерность ясна: поэзия XIX века  сильнее поэзии  XX-го, а первая половина XX века сильней его второй половины. Нарушая закономерность, высказанную автором семнадцать лет тому назад, мы — его современники считаем – поззия Михаила Синельникова XXI века сильнее его же поэзии XX века. Чего только стоит его поэтический подвиг, иначе нельзя сказать – выпуск его «Поздней лирики»:

 

«Очнувшись ночью под распятьем,

Спросонья подойти к окну,

Из сумрака всмотреться в затемь,

Глядеть на горную страну.

 

И вот прародина латыни

И виноградарства завет,

Колеблясь в дымке нежно-синей,

Выходит медленно на свет.

 

Так жизни тёмные ущелья

Из памяти всплывают вдруг,

И, как  монашеская келья,

Существованья тесен круг».

 

«Устье», издательство «МИК», Москва , 2018 год.

 

И как писал сам автор: «Книга стихов «Устье» является на сегодня (книга 2018 года) заключительным звеном корпуса моей «поздней лирики», выход которой в целом запланирован другим издательством. «Устью» предшествуют последовательно выходившие книги «Пустыня», «Перевал», «За перевалом» и «Переписчик». В новый сборник вошло 357 новых стихотворений, написанных на протяжении года».

 

«Грустно так и одиноко

Было в отрочестве мне.

Проносила мощь потока

Много щебня по волне.

Я ль в том мире злом и снулом

Знал, как будет жизнь долга!

Прибегал я, полный гулом,

На глухие берега.

И влекла меня пучина,

И на отмелях пустых

Я заплакал беспричинно

И сложил свой первый стих.

Всё совершилось в жизни смутной,

Летит над ней

Лишь ветер встречный и попутный

Страны моей.

Но всё в потомстве повторится,

В том ветре есть

Души незримая частица

И детства весть».

 

Его поэтическая судьба трудна, но ведь ещё древние поняли, что прекрасное трудно, а для таких поэтов, как Михаил Синельников, сохраняющих архаическую верность классическому русскому стиху, особенно нелегка. А. Межиров приходит к закономерному  выводу, к которому и мы пришли спустя годы: «Если бы Синельников отказался, например, от знаков препинания, его известность возросла бы стократно». Но эпатажной известности он не ищет. Зато, как говорил Владислав Ходасевич, к его поэзии не надо «пробиваться сквозь ненужную заросль внешней  непростоты, этого вечного спутника всего, что сделано не из первосортного материала».

 

Книга поэта Михаила Синельникова «За перевалом» написана за двенадцать месяцев. И завершается она  стихотворением без названия, просто требующим  продолжения, а такое продолжение уже существует – последняя 373 страница этой книги подтверждает, что автор не зря ищет и находит спонсоров для издания своих новых книг:

 

«Цветы люблю я полевые,

И, если, несколько сорву,

Уже мне жалко – не впервые

Осиротевшую траву.

Пусть лучше остаются в поле

И отцветают на лугу

На это буйное приволье

Я наглядеться не могу.

Пусть над стихом всё вновь и снова,

Немым раздумьем занята,

Как над страницей Часослова,

Встаёт живая простота.

Татарника и зверобоя,

Всего что, возвышая дух,

Уже уходит в голубое,

Как одуванчиковый пух».

 

Вот как оценил Евгений Евтушенко Синельникова, послав ему телеграмму к одному из предыдущих юбилеев: «С нежностью и благодарностью за твои стихи, за их одинокий героизм, не теряющий достоинства. Обнимаю! Твой верный читатель Евтушенко».

 

За стихами Синельникова так же, как говорил когда-то о поэзии Пушкина Андрей Платонов «остаётся нечто большее, что пока ещё не сказано. Мы видим море, но за ним предчувствуем океан… Это семя, рождающего леса. Мы не ощущаем напряжения поэта, мы видим неистощимость его души, которая сама едва ли знает свою силу».Это сказано о величайшем русском поэте, но это относится, так или иначе,  к каждому истинному  поэту. И «поэтическое слово – это уже не слово, как таковое, не сообщение о чём-то; это как бы инобытие жизни, её новое, творчески созданное поэтом бытиё в слове» и как же свободно и легко оперирует временем Синельников.

 

«И, внимая теченью напева,

После стольких туманов и вьюг

Прорастает эдемское древо

И цветы распускаются вдруг.

 

Серебристая и золотая

Здесь и нота Вивальди слышна,

И согласно звучат, нарастая,

И встречаются все времена» …

 

Пожелаем же юбиляру, чтобы для него «время стало полновесней», в котором он будет ощущать «опору» всех любящих его и признающих по достоинству лучшим поэтом XXI века, и чтобы он завершил с честью самый востребованный проект столетия – выпуск десяти томов Антологии Русской Поэзии! Вышли первые два тома Антологии, получившие высочайшую оценку!

 

Александр Сичанин, член Союза писателей Москвы