Здравствуй, мама (рассказ)

Степь смешалась с небом. Будто ватой залепляло ветровое стекло кабины, и Дараев, пока ехал от буровой до поселка, раза два останавливал машину и рукавицей проделывал круглое оконце, в которое неслись на него в свете фар снежные вихри и узкая, разбитая тяжелыми трубовозами дорога.

Метель ему была нипочем и лишь приятно обостряла знакомое чувство победного соперничества и уверенности, которое поддерживал в нем весь этот щедрый на удачу уходящий многотрудный год. Великодушный Левон Серобович решил одарить победителей лимонами из собственного сада. И вот посылка на почте, а Дараев едет за ней. Лимоны украсят небогатый мужской стол бригады, решившей встретить новогодье на буровой, в утепленном вагончике, а не разлетаться за многие километры в родные места.

 

Районное отделение связи — приземистое зданьице из стекла и бетона — стояло на главной улице поселка и тремя широкими окнами оранжево сияло сквозь пелену метели. «Работает еще… Успел!» За оконцем никого не было. На приклеенной бумажке просьба: «Подождите, пожалуйста».

 

Дараев нетерпеливо прошелся взад-вперед и только теперь увидел за столом у елочки девушек и старуху. Девчата были в пушистых белых шапочках, в новых нарядных пальто, румяны, быстроглазы, в бровях и прядях их волос застряли, звездно искрясь, капельки воды. Старуха сидела в потертом плюшевом пальто, закутанная в большой, донельзя выношенный пуховый платок.

 

«Снегурочки и Баба-Яга» — мелькнуло в голове Дараева. Чтобы не досаждать себе и людям скрипом шагов, он присел за стол напротив девчат и старухи и сквозь редкие веточки елки стал невольно смотреть на них.

 

— Быстрей, бабусь… Ну, кому еще приветы поставить? — торопила старуху одна из девушек, держа наготове ручку.

 

— Таисии, Григорию… — растерянно помолчав, зашепелявила старуха.

 

Перо резво бегало по праздничной открытке, сопровождаемое мутным слезящимся взглядом старухи.

 

— Всё? — девушка положила ручку. — Мы в кино, бабусь, опоздаем… Адрес я вот отсюда с вашей бумажки переписала: город Еманжелинск, улица Бажова… Так?

 

После этих слов девчат как ветром сдуло. Старуха сидела теперь одна и озабоченно водила носом по открыткам и конвертам, без конца перекладывая их, тасовала, словно не знала, что с ними делать. Потом она завертела головой и, увидев Дараева, воткнулась в него печально-просящими глазами.

 

— Прости, сынок, надоела всем… А ежели не спешишь, подсоби, ради бога. Девчатки подписали карточки и конверты, а каку в какой конверт класть, не разгляжу без очков, — дрожащим голосом заговорила она.

 

Дараев сопоставил адреса, вложил открытки в конверты и заклеил их.

 

— Я тут давно стерегу, — повеселев, продолжала старуха: — Зайдет человек, а я цап-царап его.. Услужи, говорю, подпиши карточку. Много не задержу, только одну. Смекаю: кто же возьмется все карточки подписать. Семь детей да пять внуков у меня.

 

— Вы что ж, бабушка, совсем неграмотная? Писать не умеете?

 

— Говорю же, очки забыла. А левый глаз и очки мало выручают.

 

Дараев посмотрел на свои наручные часы. Старуха уловила этот его взгляд и заторопилась:

 

— Прости меня, сынок… Задержала я тебя. Спасибо.

 

— Да я не спешу, бабушка. Мне все равно сидеть и ждать.

 

Дараев с легкой досадой кивнул на стеклянный барьерчик с овальными окошечками, помеченными надписями «кассир», «контролер».

 

— А коли так… — старуха радостно и робко напряглась. — Коль не спешишь — чего ж без дела маяться? Услужи еще разок. На дворе темно. Кто теперь на почту заглянет? Небось ты тут последний. На тебя и надежда. Давай, сынок, еще одну карточку напишем. Павлуше моему, в Анапу.

 

— Давай, — охотно согласился Дараев.

 

Старуха подвинула к нему стопку новых открыток и задумчиво уставилась перед собой в коричневый дерматин стола, как в невидимый телеэкран. Лицо ее преобразилось, просветлело.

 

— Родные мои, Павлуша, Лена, детки Наташа, Валерик, — тихо заговорила, будто запричитала она. — Кланяется вам низко и поздравляет всех с Новым годом ваша мама и бабушка, Прасковья Даниловна Федянина. Желает вам дружной семейной жизни, благополучия со всех краев, а главное — здоровья, потому как остальное приложится….

 

Дараев аккуратно перенес поздравление на бумагу и от себя вдобавок пожелал семье Федяниных веселой елки и праздничного настроения, без этих слов содержание открытки казалось ему неполным и грустноватым.

 

— Павлуша служил моряком и пошел на сверхсрочно, — кончив диктовать, пояснила старуха. — Приезжал с женой лет семь назад. Ох, какой! Костюм и фуражка — в золотом окладе, все на нем сверкает. Орел! И сзади, и спереди поглядеть — весь в отца. Наши-то, сысоевские, ахают: «Какие дети у тебя, Прасковья! Видные люди да разумные».

 

— А они поздравили вас с праздником? — спросил Дараев.

 

— Можа, еще получу, — замявшись, сказала старуха и тут же стала поправляться: — А карточку они присылали. По весне на Первомай…

 

Дараев тихонько свистнул, разочарованный, и это обеспокоило старуху.

 

— Нет, они пишут, собчают про себя. Прошлой осенью Коля с Клавдией карточку присылали. Пишут, конечно… Можа, не шибко часто. Да нам, старым, как угодить? Нам каждый день желалось бы от вас, деток, письма получать. У нас об одном мысль-забота: дети. Другой нету. Зато у вас, молодых, теперь уйма забот: работа, семья, ученье. Вот на тебя, сынок, как серчать? Вот пошто ты здесь? Во всех домах сейчас елки горят, стряпня, люди наряды лучшие к веселью достают… А ты в замасляной одеже, не брит, не умыт, керосином пропах… Большое, знать, дело не отпускает тебя на веселье… А сюда на почту, прости за интерес, зачем пожаловал? Тоже небось поздравить?

 

— Опаздали мы, бабушка, с поздравлениями. Через шесть часов — Новый год…

 

— Ничего. К этому году мои карточки не поспеют. Но все одно к детям попадут. Можа, к другому новогодью вспомянут ответно. А в нынешний закружились небось. Как ты вот… Где ж тебе об других печься, когда сам без праздника остался.

 

— Вы о моем празднике не беспокойтесь, бабушка. Он в моих руках

 

Потянуло Дараева рассказать ей о себе, о своей работе. Ну, хотя бы о четвертой, взбесившейся скважине, из которой в лютый мороз ударил фонтан соленой воды и затопил участок буровой; рассказать, как жестяно ломались мерзлые робы, как ребята оттирали друг друга спиртом. А как тушили пожар на двенадцатой!..

 

А старуха продолжала боготворить своих детей, но ее трепетная сердечность мешала ей прятать от Дараева свою материнскую беду. И чем явственнее он ощущал это, тем меньше оставалось в нем праздничного настроения. И это казалось ему несправедливым. Он словно бы мчался на какое-то торжество, но тут некстати вывернулась откуда-то эта старуха и нечаянно, без умысла загородила ему дорогу, напомнив ему о чем-то самом обыденном и естественном, как дыхание, о какой-то незначительной, всегда объяснимой и поправимой промашке, искупить которую, однако, ему не хватало теперь всех его высоких успехов по службе, всех его блистательных трудовых побед.

 

Что-то мучительно-неразрешимое легло на душу Дараева. Кончив писать, он тихонько повернулся к старухе боком и неловко, как-то затяжно умолк.

 

— А ты возьми карточку-то. Одна лишняя у меня осталась, — услышал он в тишине голос старухи.

 

— Зачем? — не понял Дараев.

 

— А чего без дела маяться. Давай, сынок, и твоей матушке карточку напишем. Давай порадуем старую да покланяемся ей. Вот какого молодца вырастила!

 

 

Иван Уханов