Пусть он увидит солнце (рассказ)

Лёгкое недомогание десятиклассница Юля Ижукина почувствовала в конце третьего урока. На большой перемене в школьную столовую не пошла — последнее время не переносила запахов кухни. Подругам объяснила, что плотно позавтракала дома.

На следующем уроке состояние ухудшилось — её тошнило, были позывы на рвоту. Юля всячески пыталась перетерпеть боль, как бывало раньше, но на этот раз терпеть было невмоготу — ей становилось всё хуже. Девочка бледнела, корчилась от боли, пыталась прилечь на парту. Это не ускользнуло от внимания опытной учительницы. Прервав урок, она спросила:

— Что с тобой, Юля?

— Мне плохо. Тошнит. Можно я пойду домой?

— А дома есть кто-то из взрослых? — поинтересовалась учительница.

— У мамы сегодня выходной, — слабым голосом ответила Юля.

— Тогда иди, лечись. И обязательно покажись доктору. Яна, проводи подругу до раздевалки, — распорядилась учительница.

Юля нахлобучила вязаную шапку-котелок, натянула кургузую курточку, взяла сумку с книгами из рук подруги и вышла на крыльцо.

Мартовское солнце ярко сияло полуденными лучами, но нисколько не грело. На морозе снег скрипел, искрился, слепил глаза. С заснеженного куста боярышника на школьной аллее сорвалась стайка красногрудых снегирей и рассыпалась по насту. «Яблоки на снегу, розовые на белом…» — пришли на ум слова из популярной песни.

Ещё недавно Юля подолгу любовалась этими редкими красавцами в алых галстуках, но сегодня ей было не до них. То ли от яркого света, то ли от боли на глазах выступили слёзы. «Неужели сорвётся встреча с Ромкой и придётся этот долгий зимний вечер коротать дома, да ещё терпеть эти боли? — с беспокойством подумала Юля. — Нет, до вечера, во что бы то ни стало, надо быть в форме!»

Ирина Михайловна отдыхала после ночной смены. Юля нащупала в кармане ключ, открыла дверь и на цыпочках хотела прошмыгнуть в свою комнату. Мать услышала шаги, открыла глаза.

— Доченька, что случилось? На тебе лица нет!

— Я заболела, ушла с урока. Меня тошнит.

— Ты в школе что-либо ела? — заволновалась мать.

— Нет, я на еду смотреть не могу, — призналась Юля.

— Странно. Ведь и утром ты ничего не ела, только чаю попила. Выходит, отравиться не могла. Это результат твоей диеты, — заключила Ирина Михайловна. — Так питаться — будет тошнить постоянно. А вдруг глисты завелись? Сейчас пижму заварю.

Ирина Михайловна встала, быстро приготовила отвар и поднесла в чайной кружке дочке:

— Выпей. Это помогает…

Юля с большим усилием сделала несколько глотков, но боли не проходили. Она часто бегала в туалет — пыталась вызвать рвоту. Ирина Михайловна встревожилась не на шутку. Предложила дочке сходить к врачу, но та наотрез отказалась.

— Нет, я лучше прилягу. К вечеру всё пройдет.

Она сделала ещё пару глотков маминого лекарства, нырнула в постель и закрыла глаза.

«Что за напасть такая? — недоумевала Ирина Михайловна, перебирая в памяти возможные варианты. Из собственного опыта она знала, что так могут проявить себя разные болезни: и отравление, и наличие глистов, и желтуха, и даже аппендицит. — Надо не гадать, а немедленно показать дочь специалисту», — твёрдо решила она. Но тут что-то подсказало ей: есть ещё одна, пожалуй, самая невероятная гипотеза. И симптомы полностью совпадают… «Неужели беременность? Нет, этого не может быть, — всячески противилась она неожиданной догадке, — Хотя…»

О Романе Чернявском Ирина Михайловна впервые услышала от дочери осенью, когда та пошла в десятый класс. В школе был осенний бал, и одиннадцатиклассник Роман не отходил ни на шаг от Юли — королевы бала.

Они стали встречаться. Иногда Роман заходил за Юлей. Чаще это случалось по субботам, когда в школе проходили дискотеки. Мальчик производил хорошее впечатление: смазливое личико, открытый взгляд, недурно воспитан, аккуратен в одежде. На предложения попить вместе чаю, неизменно отвечал: «Благодарю вас, Ирина Михайловна, как-нибудь в другой раз. Мы очень торопимся…»

И всё же Ирину Михайловну одолевало сомнение: «Не рано ли дочка начала встречаться с мальчиком, увлеклась им?» Но Юля поспешила успокоить мать: «Роман — видный парень, из порядочной семьи. Каждая девочка-старшеклассница мечтает иметь такого друга, и открыто завидует мне».

Юля не задерживалась подолгу вечерами — мать позволяла гулять не позже одиннадцати. Лишь однажды она нарушила материнский наказ. Ирина Михайловна хорошо запомнила тот вечер. Она сбилась с ног, разыскивая дочь, хотела звонить в милицию, ведь было уже за полночь, дискотека давно закончилась, и город погрузился в сон. Но тут, громко среди ночи, по лестнице застучали знакомые каблучки. Ирина Михайловна бросилась к двери и с металлом в голосе спросила:

— Ты где пропадала?

— Я задержалась у Романа — мы ушли с дискотеки, было скучно. — дочь выглядела взволнованной, но пыталась скрыть своё состояние.

— Мы смотрели видик и не заметили, как пролетело время. Роман проводил меня до подъезда.

Ирина Михайловна взяла себя в руки и не стала устраивать ночной скандал, но сочла необходимым, не откладывая, поговорить с дочкой и втолковать ей, чем чреваты ночные бдения наедине с парнем, даже таким воспитанным, как Роман.

Юля слушала рассеянно, прятала глаза. Потом сказала:

— Мама, я слишком устала — хочу спать. Давай поговорим в другой раз.

Теперь, вспоминая детали того злополучного вечера, Ирина Михайловна невольно задавалась вопросом: «А не был ли тот разговор запоздалым?» И тут же следовали другие вопросы: «Неужели дочке суждено повторить мою судьбу?! Неужели злой рок тяготеет над нами?!»

Ближе к вечеру Ирина Михайловна позвала дочку к столу.

— Я не хочу кушать, — взмолилась та, — разве что-либо солёненькое.

Ирина Михайловна невольно вздрогнула — самая страшная догадка подтверждалась. Не проронив ни слова, она достала пару солёных огурцов, поднесла дочке и, сидя рядом, наблюдала, как Юля уплетает их. Когда трапеза была закончена, она строго взглянула на дочь и сказала:

— Ну, а теперь выкладывай всё начистоту — что произошло между тобой и Романом в тот осенний вечер?

В глазах Юли мелькнул испуг — своим вопросом мать застала её врасплох. Она попыталась собраться, изобразить удивление, но не выдержала материнского взгляда, отвернулась к стене и долго молчала. Молчала и Ирина Михайловна.

— Так случилось, что мы не сдержали своих чувств. Мы любим друг друга… Но неужели ты предполагаешь, что я…

— Я уже не предполагаю, — оборвала её мать. — Теперь я твёрдо уверена в том, о чём несколько минут назад только догадывалась, — с укором глянула она на дочь. — И что же мы будем делать дальше? Тебе надо учиться, а мне работать — иначе с голоду умрём. А дитё куда?

— Не знаю, — тихо ответила Юля и заплакала.

— Ладно, оставим этот разговор, — обняла дочь Ирина Михайловна, не в силах сама сдержать слёзы.

На другой день Юля вернулась из школы рано. Едва мать открыла рот, чтобы узнать, в чём дело, как Юля упала на диван и зарыдала.

— Мама, помоги мне быстрей избавиться от этого… от ребёнка.

— Объясни всё спокойно, — присела рядом Ирина Михайловна.

— Я сообщила Роману о своей беременности, а он язвительно так в ответ: «У меня своих проблем по горло, а тут ты со своими лезешь». А ведь клятвенно заверял, что любит. Трус он и подлец…

Всю следующую неделю Юля болела и не посещала школу. Одноклассницы сообщили ей, что Роман тоже отсутствует на занятиях. Юля предположила, что причиной тому — его грубый выпад, что он переживает и не знает теперь, как загладить свою вину перед ней. Но всё обстояло иначе. Соседка, дочь которой служит в милиции, рассказала Ирине Михайловне, что Роман Чернявский арестован и уже неделю содержится в следственном изоляторе. Оказывается, этот примерный юноша на протяжении года воровал велосипеды у доверчивых граждан, сбывал их по низкой цене, а на вырученные деньги покупал наркотики.

В тот вечер Юля до самых сумерек стояла у окна и с грустью смотрела на голый куст боярышника, где совсем недавно весело порхали красавцы-снегири. Сегодня их не было, и Юля подумала, что они подались дальше на север. Значит, конец зиме — скоро весна. Но впервые думы о весне не принесли ей радости. Впервые весна никуда не звала…

Юля твёрдо решила делать аборт. «Во-первых, — рассуждала она, — ребёнок не нужен отцу, значит, будет расти безотцовщиной; во-вторых, зачем пускать на свет ребёнка от негодяя и преступника; в-третьих, надо закончить школу, получить профессию и уходить на собственные хлеба, облегчив жизнь матери, а не вешать ей на шею ещё один хомут; в-четвёртых, не хочу, чтобы вслед показывали пальцем — вот эта в девичестве в подоле принесла; в-пятых, я попросту не готова стать матерью».

Свои доводы Юля изложила матери. Та выслушала её внимательно, не перебивая. А когда Юля спросила, одобряет ли мать её решение, Ирина Михайловна тяжело вздохнула и сказала:

— Ох, дочка, рассуждаешь ты правильно, но как-то однобоко, что ли… А ты задумалась о своём здоровье? Ведь предстоит серьёзная операция, последствия которой предсказать очень трудно. Кроме того, ты можешь навсегда остаться бесплодной, а следовательно, несчастной, ибо, прежде всего, в материнстве состоит женское счастье. Так вот, если на одну чашу весов поместить всё то, что ты перечислила, а на другую — здоровье и счастье, то не надо много ума, чтобы понять: перевесит последнее. Что же касается девичьей чести, то об этом следовало подумать несколько раньше. И уж вдвойне бесчестен тот, кто, нагуляв ребёнка, спешит от него избавиться.

— Мама, а как ты решилась рожать, оказавшись в подобной ситуации? — вкрадчивым голосом спросила Юля.

— Мне помогла советом твоя бабушка Лёля, царство ей небесное. И я нисколечко об этом не жалею. У меня ведь есть ты… Мама тогда убедила меня, совершенно отчаявшуюся, дав почитать одно стихотворение. И надо же такому случиться — я сберегла его, словно знала, что оно когда-нибудь пригодится…

Ирина Михайловна достала из шкатулки с письмами пожелтевший листок бумаги и протянула дочке. Больше всего Юле сейчас не хотелось ничего читать, но она не могла обидеть мать и для приличия пробежала глазами строчки. Они захватили её.

Остановись! Пусть он увидит солнце,

Услышит шум весеннего дождя.

И будет в час счастливейшей бессонницы

Смотреть на звёзды, глаз не отводя.

Тебе легко не дать ему родиться.

Тебя не будут за руки держать –

Ведь он не сможет даже защититься,

Не сможет крикнуть, встать и убежать…

Что-то больно толкнуло в грудь, прямо под сердце: «Господи, да ведь это же он, мой ребёнок! Неужто почувствовал, что сейчас решается его судьба?! И я так жестоко решила расправиться с ним…»

Уткнувшись головой в подушку, Юля горько плакала. Ирина Михайловна не мешала ей. Немного успокоившись, Юля вновь взяла листок в руки.

И может быть, никто другой, а этот,

Чья жизнь уже на ниточке висит,

Окажется учёным иль поэтом,

И целый мир о нём заговорит.

Мать и дочь проговорили всю ночь до утра. А поутру Юля приняла окончательное и, наверное, самое мудрое для молодой женщины решение. Ведь не зря в народе говорят: «Утро вечера мудренее».

 

 

Пётр Любестовский