Где-то в парке над рекою…

 

Рассказ

 

— Ты жива? — раздалось в трубке.

— Как видишь, еще не сдохла.

И такая горечь охватила ее от этого вдруг пробившегося сквозь толщу лет голоса, что она почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. На том конце провода повисло молчание…

А спустя несколько дней, возвращаясь с работы, Вера увидела его — Андрей терпеливо мок на ее остановке, в каком-то добровольном самоистязании не прячась под козырек. Асфальт тротуара пузырился веселыми, вскипавшими от трассира ливневых струй лужами, в руках Андрея конфузливо повисли набухшие и тяжелые от воды белые розы.

Боже мой, чего она только не хотела сказать ему, каких только слов не приготовила за все эти годы! А теперь не ощутила ничего, вернее, даже какую-то тайную гордость — что этот статный, красивый мужчина стоит сейчас и мокнет из-за нее, и она может проехать мимо, укрыться за спинами едущих в троллейбусе, а он все будет стоять, как когда-то в парке их молодости, и мокнуть, дожидаясь ее.

Только не могла она уже про­ехать мимо, и даже зонт забыла раскрыть, так и шагнув к нему из отворившихся дверей.

Но это длилось всего мгновение, затем Вера сначала со страхом, а после с радостью поняла, что ничего не чувствует к Андрею, что и повлекло-то ее так безотчетно к нему лишь потому, что она долго-долго, очень долго ждала этой встречи. И уже давно в своих мечтах сделала именно этот шаг, первый.

— Прости, дурацки как-то получилось с этим звонком, — сказал он, как всегда протянув розы прямо к ее лицу, будто они расстались всего два дня назад! — Я просто хотел сказать, что для меня очень важно было все эти годы, что ты есть, что ты где-то ходишь по этой земле, дышишь, смеешься…

Он шел и смотрел вниз, произнося вслух то, что совершенно очевидно уже не раз проговорил про себя. Несмотря на то, что они шли под его зонтом — он по-прежнему мок, стараясь закрыть от дождя прежде всего спутницу. В этом бездумном, до автоматизма доведенном жесте было столько привычного, сжившегося с постоянным успехом у женщин, что Вера опять почувствовала гордость оттого, что идет рядом с Андреем.

Хотя, что ей? Она по-прежнему была хороша, стройна, ее гибкой походке и не знавшим родов бедрам могла позавидовать любая одиннадцатикласница из нынешних, лишь уголки рта и горькие складки у губ сделались еще резче, глубже — но это не из-за него, нет. Просто трудно ей было одной, хотя и не созналась бы она в этом никогда.

…Уже второй час Андрей сидел, слушая ее, и вертел в руках стакан с коньяком — на стекле во многих местах ясно отпечатались пальцы гостя. Да, он, конечно, понимал, что где-то и в чем-то был неправ перед ней, но сейчас-то выходило, что вся ее жизнь пошла под откос после него.

«Глупо, глупо-то как! И зачем она идеализирует то свое прошлое, ведь у нее было оно и до него, и после, и не ясно еще, что с настоящим? Он же просто хотел извиниться: дикий какой-то разговор вышел у них по телефону — и через столько лет».

Странно, ведь Андрей и не собирался оставаться у нее, даже был не готов. Он хотел просто повспоминать с ней их совместное «когда-то», почувствовать ту острую нежность, что входит в такие моменты в комнату на цыпочках и подсаживается к столу третьей, просто попить старый добрый армянский коньяк.

Но теперь, с каждым ее словом, с каждым новым упреком он все яснее понимал, что не уйдет. Она, сама того не понимая, жаловалась — ей плохо, плохо! Да, она сильная, да, ей на все наплевать, но, Боже, как ей плохо!

…Нет-нет, она, конечно же, все понимает, понимает, что уже поздно, что «метро не ходют, в такси не содют». Слава Богу, в ее однокомнатной квартире не одна кровать — есть еще диван, кресло. Холодно, правда, не топят. Но ее-то вообще ждет компьютер, много работы — на всю ночь хватит. Так что ложись, спи, если стук клавиш не будет мешать.

Андрей не ворочался, не ерзал, даже не глядел на нее. Просто ждал, отвернувшись. Вот она включила компьютер, вот обернулась, начала что-то набирать на клавиатуре, опять обернулась. Нет, не работается. Если честно, холод страшенный. Она переоделась и выключила свет. Тогда он повернулся к ней и приподнял одеяло, впуская в нагретую постель.  

 

Алексей Шорохов