Четверг 19.11.2026

Актуальные новости


Новости

Творчество

Анонсы

О произведениях Максима Замшева

26. 01. 2012 758


Юрий БАРАНОВ
 
ТОМОВ ПРЕМНОГИХ ТЯЖЕЛЕЙ…

 
Как-то довелось мне быть на премьере фортепьянного концерта Родиона  Щедрина. Публика оживленно обсуждала обозначенное в программке необычное  построение нового сочинения. Вопреки традиции, Щедрин не обозначил в  первой части ключевую тему, чтобы потом ее развивать, а начал с  разработок, чтобы замкнуть в финале в стройное целое. Мне представляется,  что примерно по такому принципу построены многие стихи Максима Замшева. На  первый взгляд — набор вроде бы слабо связанных между собой фраз. Но только на первый взгляд. В конце каждый раз оказывается, что всякое лыко было в  строку, стихотворение не рассыпается, хотя чаще всего связующий элемент не видим глазами, не слышим. Но сердце его улавливает.
Тут надо оговориться, что, по моему глубокому убеждению, существует два взгляда на смысл поэтических трудов. Первый — это когда результатом  считается «текст» (на бумаге или на дисплее). Второй взгляд — когда конечной целью ставится воздействие на душу (сердце, психику) читателя.  Максим Замшев исповедует явно второй взгляд, что, естественно,  бесповоротно отсекает его от всех штукарей-формалистов, даже и обладателей самых разрекламированных наград. Максима Замшева явно не заботит  разнообразие строфики (чему придают столь большое значение русскоязычные  эквилибристы слова) и прочие внешние элементы стиха, он сосредоточен на  внутреннем его звучании, на поэтическом смысле — подчеркиваю, на  поэтическом. Стихи Максима Замшева напоминают мне музыку нашего  изумительного Н.Я. Мясковского — без эффектных созвучий (а как ими  увлекались в XX веке!), но глубоко затрагивающую все существо слушателя, порождающую в нем бурю чувств и мыслей. И — дающую ценнейшую информацию об эпохе, в которой довелось творить Мастеру. Информацию, естественно, художническую, но опыт истории показывает, что именно по такого рода информации складывается представление последующих поколений о той или иной эпохе.
Максим Замшев — человек эпохи постскриптума или уранового века в самом смертоносном значении этого слова. Ушло столетие и тысячелетие, ушла страна, в которой сформировались все ныне пишущие, в том числе и молодые.
Тридцатилетние (Максим Замшев из их числа) переходили от детских игр к взрослым игрищам в годы эпилога, в годы крушения, но они еще понимали, что рушится, гибнет, исчезает. Их выбросило на пустынную кромку XXI столетия, как в свое время волны революционных погромов (говорю о литературной среде — поэтому речь в основном не о боях, а именно о погромах, русских, разумеется) выбросили беженцев— эмигрантов на заграничные отмели. Тэффи блестяще передала их состояние в рассказе о том, как некий русский генерал, сойдя с поезда на парижском вокзале, тоскливо спросил: кес ке фэр? (что делать?) и, введя чисто русский оборот, закончил французскую фразу — фэр-то ке? У одногодков Максима Замшева ситуация очень похожая. И они задают тот же вопрос в покоренной иноземцами и инородцами Москве, только говорить им надо не по-французски, а то ли на американском диалекте английского, то ли по-турецки, то ли на идиш-иврите.
И подобно Владимиру Набокову, который не по своей воле оказался в мире, где единственной реальной ценностью для него остался русский язык, Максим Замшев восклицает в своем знаменитом стихотворении: «Будем любить Есенина, больше любить нам нечего!» (Настаиваю на том, что это стихотворение уже стало знаменитым и — к слову — если г-н Ю. Поляков не постыдился назвать Максима Замшева никому неизвестным, то это свидетельствует лишь о некомпетентности нынешнего редактора «Литературки».)
У меня такое ощущение, что Максим Замшев скорее всего инстинктивно избегает конкретики, ибо возрос в мире превращений, чаще всего грустных или даже позорных, начиная от позора Горби, докатившегося до рекламы гондонов, и кончая позором Виктора Астафьева. Поэт не хочет попасть впросак. Напишешь сегодня о милой Пречистенке, а завтра ее сделают улицей африканских борделей, да и храм Василия Блаженного вполне могут сдать под буддийский монастырь или тренировочный зал для футболистов клуба «Челси».
А что? Максим Замшев оперирует вечными или «долгосрочными» категориями, но они удивительным образом создают ощущение именно наших дней. Поразительно, как, например, он повернул излюбленное многими поколениями русских поэтов убранство нашей осенней природы: «Осень развевается, словно флаг / Армии, воюющей против нас». Или: «Молодость черной лилией / Вянет в чужих руках». И еще: «Жизнь оказалась несерьезной, / И несерьезной будет смерть». Поражают слова Максима Замшева, написанные в наши дни: «Я последний свободный русский». (Впрочем, а когда еще они могли быть написаны?) И, конечно, нельзя не отметить стихотворение «Желтая тень монгола». Мне оно представляется поистине тютчевским, с той только разницей, что Тютчев писал о «минутах роковых» провидчески, а для нынешних тридцатилетних это реальность. А она страшнее. Тютчеву не пришло бы в голову задавать вопрос — а жива ли еще Россия? Для русских поэтов наших дней это самый актуальный вопрос.
Конечно, сам факт существования такого поэта, как Максим Замшев, вроде бы свидетельствует о том, что жива, но это лишь «вроде бы». Я не считаю необходимой вежливостью закончить эти заметки на оптимистической ноте. Но даже если России уже нет — творческий потенциал Максима Замшева таков, что и на пепелище он проживет свой век большим русским поэтом и даже не испытает искушения ассимилироваться или переродиться.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Система Orphus

Важное

Рекомендованное редакцией