Роман о солнце и пиратах

Владимир ЯРАНЦЕВ
 

 
РОМАН написать легко. Всего-то автору надо легкое дыхание нелитературного оптимиста и герой, обладающий моральной и физической неуязвимостью, столь же узнаваемый, сколь и неожиданный.
И в то же время роман написать трудно. Ибо чаемая легкость может так же легко обернуться легковесностью и легкомыслием, а дружба со своим персонажем — вульгарным панибратством.
Самое поразительное, что оба утверждения одинаково верны: речь-то идет о романе, то есть самом свободном и демократичном жанре литературы. Виорэль Ломов подтверждает это самим названием своего нового романа: «Солнце слепых» («Сибирские огни», №5-6, 2002 г.). Солнца для слепых ведь не бывает: или солнце, или слепые, или свет, или тьма понятия эти по сути своей чужды друг другу. Поэтому повествование Ломова — это попытка соединить заведомо несоединимое, обнаружив, угадав иные условия существования, жизни, иную ее субстанцию, иных людей, героев иной природы и закваски.
«Солнце слепых» не могло обойтись без конкурирующей версии событий, происходящих в скучной нашей современности. И поэтому, едва начавшись, роман сразу дает задний ход в XVI век — век авантюристов и пиратов, горячих испанцев и бесшабашных британцев, донкихотов и гамлетов. Причем порой «пиратская» часть романа выглядит более достоверной, чем та, где вынужден жить главный его герой — Федор Дерейкин, он же легендарным Фрэнсис Дрейк — видный британский пират-государственник. Подобная аберрация времен и имен, временной парадокс без участия машины времени хорошо знакомы нам хотя бы по булгаковскому «Мастеру и Маргарите» с Мастером-Иешуа. В «Солнце слепых» появляется иная фигура — чудо-девушка с паранормальными способностями и судьбоносным именем Фелицата. Встреча с ней — больше чем встреча. Это тихий апокалипсис, свершившийся в душе юного Федора, где явь братается со сном, очевидное — с невероятным, романтик Блок — с авантюристом Дрейком. Началось все с исцеления распоротой гвоздем пятки, а закончилось любовью к Вечной Женственности — Фелицате, обрести которую если и можно, то только на грани возможного: мечты и реальности, духовного и телесного, жизни и нежизни.
Натыкаясь то и дело на стыки времен, имен, национальностей и специальностей, которыми овладевает Дерейкин-Дрейк на долгом пути к ней, сначала недоумеваешь, попутно аплодируя эрудиции автора, потом привыкаешь к перепадам высот и воздушным ямам авторского воображения и, наконец, убеждаешься, что иначе в этом по-хорошему сумасшедшем произведении и быть не может.
Все дело в текучести, неуживчивости героя, который не стоит на месте, вперив воспаленный взор в немилостивые небеса. Напротив, он умудряется быть вполне земным, не брезгуя, например, боксом (серебряный медалист крупных соревнований), женитьбой (дважды заводит семью, трижды становится отцом) и борьбой за человеческую и социальную справедливость (уличает проходимцев, наделенных должностями, собаками и кличками «новых русских»). Казалось бы, герой вот-вот сделается книжно-фальшивым, ряженным в картонные доспехи чудака-созерцателя, — опасного для окружающих, как Дон Кихот, или комически безвредного, как Санчо Панса. Но тут от туманной Фелицаты Дерейкин переходит к театральной Катерине и наконец грубоватой Лиде, чтобы всплыть в XVI веке прямиком к благородной астурийке Изабелле и, выйдя из испанского зазеркалья, влюбиться в ее подлинник и тезку из века XX — дочь репрессированного интеллигента.
Впрочем, в минуты просветления, очнувшись от романных чар, нет-нет, да и возропщешь: уж не слишком ли вольготно Дерейкину в иных, чуждых русскому духу временах и наречиях? Плавает он, видите ли, как рыба в воде не только по Караибскому (так в тексте) морю, но и по давно сгинувшим, стародавним судьбам и биографиям, по свойски болтая с отпетыми пиратами и утонченными философами вроде Монтеня, — что не удивительно (постмодернизм и не такое загибал), а скорее способно раздражить и раздразнить, доведя до состояния белой зависти. Но тут, в который раз вернувшись из нырка в то-ли-сон-то-ли-явь, видишь, что спасает Дерейкина его неправдоподобное почти здравомыслие, столь часто переходящее в откровенно ильфо-петровский юмор с остапбендеровскими фразами.
Столь же рискует автор, когда эксплуатирует расхожие сюжеты о магическом портрете или «последнем романтике», супермене-одиночке с поставленным ударом слева. И если бы не обаяние Дерейкина, очарованного Фелицатой и Блоком, то можно и поперхнуться подобным подзалежалым романтизмом. Но в том-то и соль романа, и его смак, что Дерейкин не только Блок, но и Дрейк. То есть тот, кто побеждая покоряет, эволюционирует из грязи в князи, верпе в «сэры», склоняясь только перед королевами. Он пират и вольнодумец («пират — это символ несогласия с жизнью»), и государственник, и консерватор (возвращает искомый портрет в музей). И Землю обетованную, Золотую, Город Солнца — утопию утопий — он ведь тоже находит и покоряет, пусть в ностальгическом сне, синониме яви. Ибо слепой — это не тот, кто не видит с лица, а тот, кто его не замечает. Кто меняет дарованную нам свыше многомерность жизни на пустышки мнимых ценностей, оборачивающихся мертвячиной, застоем души, тела, совести. Не отсюда ли перекличка названия романа эпопеей Ивана Шмелева «Солнце мертвых» (1923 г.), где свет якобы человечных большевистских идей оскаливается иссушающим зноем террора. Роман Виорэля Ломова о том, что вечное солнце романтически-утопических идей может ослепить, умертвить, иссушить человека в книжную труху, а может разбудить, открыть глаза и заново родить. Все зависит от стремления к невероятному, порыва и дерзости, которые, как ни странно, с тем большей силой возвращают мечтателя-утописта к земле, делают его настоящим, а не деланным реалистом.