РУССКИЙ ИНТЕЛЛИГЕНТ, КАК ПОСЛЕДНИЙ ГЕРОЙ В БИТВЕ СО ВСЕОБЪЕМЛЮЩЕЙ ПОШЛОСТЬЮ

Валерий Куклин

Взгляд писателя из Германии на книги сибирского
писателя Виорэля Ломова

 
«Что же, человек вырождается, как картошка?» — хорошая фраза, словно антикомментарий к творчеству автора этих слов Виорэля Ломова, сибирского писателя, некогда москвича и некогда ученого. Последняя профессия, судя по всему, в России вымерла, москвичи коренные испепелены в прах «новыми русскими», а вот Сибирь покуда жива, таланты писательские плодит и множит, а уж бывшему москвичу, много лет прожившему в пугающем европейцев Новосибирске, и тем более должно сохранить и приумножить традиции классической литературы школы русского критического реализма.
Я прочитал два романа В. Ломова, одну повесть и рассказ «Потом… после…». Признаюсь, из современных русских авторов он оказался едва ли не единственным, кто смог «загрузить» меня в Берлинском моем одиночестве обилием русских слов, забытых современными писателями России окончательно. Последние лет пять-восемь я по приходу из «русских магазинов», не найдя там книг русских ментально, предпочитал возвращаться к чтению классики. Всякое открытие нового имени было для меня событием, о котором хотелось кричать — и, спасибо «Литературной России», вопль радости моей звучал иногда и в потерянной Родине. Громко ли, достаточно ли страстно вопил я в защиту русской изящной словесности — не мне судить. Но звучал. И, кажется, докричался — ибо пришла пора представить книгу писателя, отличного от той череды словоделов и словоблудов, которые затоварили книжные полки русских книжных магазинов Германии и, по-видимому, России и других стран.
В сознании моем словосочетание «раскрученные авторы» ассоциируется с такими выражениями, как: «низкопробное чтиво», «хамство», «пошлость» и прочими синонимическими этим понятиями. За словами же «русская литература» оставляю для себя право видеть: интеллигентность писателя, его доброту, гуманизм и порядочность — свойства как раз-таки неоднократно оболганных и униженных русских интеллигентов людьми новой власти. Потому-то произведения Виорэля Ломова лично я соотношу с русской классической литературой и искренне рад за сибирского писателя, сумевшего избегнуть искуса «раскрученности», познавшего сладость писательского творчества, как рабской обязанности донести до потомков летопись жизни своего поколения, не покривив при этом душой и не предав близких. Свойство это у современных писателей, к сожалению, редкое, ставит В. Ломова в положение едва ли не исключительное.
Автор романа «Солнце слепых» не «выродился, как картошка», а возмужал и окреп до богатырских размеров, заматерел, создав в книгах своих целый мир как образов, так и географических понятий, охватив сознанием всю нашу необъятную Родину, каковой для людей старшего поколения все еще остается СССР. Богатый метафорами, яркими сравнениями, тонкими замечаниями язык В. Ломова выгодно отличает этого большого писателя от авторов всего того изобилия «кирпичей» в пестрых обложках, которыми забивают русские издатели головы современной молодежи, выполняя социальный заказ новых хозяев жизни. Если «раскрученные авторы» наперебой доказывают превосходство кулака перед интеллектом, смакуют сальные подробности закулисной жизни политических и эстрадных звезд, работают локтями в битвах возле нефтяных и наркокормушек, то писатель В. Ломов по большей части пишет в стол и для журналов, ибо герои его произведений — люди необыкновенные в том понятии, какое в эти слова вкладывали наши отцы и деды, прадеды и пращуры.
Необыкновенным был, к примеру, Сергий Радонежский, благословивший Русь на борьбу с Идолищем Поганым. Необыкновенным был Михаил Кутузов, отдавший главному мяснику планеты Наполеону сердце родной страны, чтобы упырь подавился им и издох, в конце концов, на куске камня в океане. Необыкновенным был Павка Корчагин — Николай Островский в слепой и парализованной слабости своей сумевший повести миллионы людей разных народов и рас на битву с империализмом и фашизмом. Необыкновенной была святая мученица земли Русской Зоя Космодемьянская, вынесшая не только телесные издевательства и пытки от рук злодеев явных, но и посмертные поношения героями перестройки, объявлявшими себя любезниками народными и при этом беззастенчиво грабящими народы Руси. Имен героев миллионы — оболганных, оплеванных, униженных и оскорбленных теми, кто только что и смог, как ограбить державу и спасти экономику Западной Европы и США от очередной депрессии.
Герои В. Ломова сродни по необыкновенности с великими предшественниками своими как раз тем, что жизнь свою прожили, учась на опыте и следуя заветам все тех же Сергия Радонежского, Михаила Кутузова, Зои Космодемьянской, а отнюдь не Ходорковского, Ельцина, Гайдара, Березовского, Гусинского. И уж тем более — не следуя заветам телеведущих эпохи перестройки и нынешних шоуменов. «Герои новостей погрязли в грехах и все чаще стали бросать слова: «В этой стране», думая, очевидно, таким образом откреститься от этой страны», — утверждает писатель В. Ломов, рассказывая о современном российском телевидении.
Если судить по произведениям В. Ломова, которые мне удалось прочитать, то главным персонажем его книг следует считать русского интеллигента. При этом совсем оказывается неважным, что герой имеет высшее образование и в графе о социальном положении это слово написано четким почерком чиновника, привыкшего оценивать живых людей по готовым шаблонам. Отнюдь. Большое число героев книг В. Ломова с дипломами в карманах и даже с диссертациями и учеными степенями (как Анна Ивановна Анненкова, к примеру, из романа «Сердце бройлера»») интеллигентами вовсе не являются, в то время как иные и вовсе необразованные или имеющие средний образовательный ценз люди оказываются по-настоящему духовными последователями Добролюбова и Писемского, Королева и Капицы. Как уж это происходит — не знает ни сам автор, ни читатели, да, пожалуй, и никто. И уж тем более непонятно это на прагматичном и самоуверенном Западе, куда романы В. Ломова попали в журнальном варианте (все они были изданы в «Сибирских огнях», в «Роман-газете» и в «Октябре») и вызвали оживленные дискуссии среди здешних интеллектуалов.
Следует сказать, что отсутствие русской реалистической прозы конца XX века на книжных полках европейских читателей есть результат новой политики Российского государства и полного пренебрежения власти к культурной жизни страны. Державная казна оскудела. Все крупные состояния, нажитые исключительно преступным путем, были направлены на создание положительного имиджа криминальному миру, в оправдание фактам повальной измены Родине. Книги писателей русской школы критического реализма, написанные с болью о судьбах миллионов уничтоженных в период Гражданской войны 1985-1999 годов людей, были преданы забвению. Крупнейшие московские журналы оказались купленными иноземным спекулянтом — ограбившим половину мира Соросом. Вольно или невольно, но их редакции стали выполнять социальный заказ толстосумов-иностранцев, предав забвению завещание классика: «Будь гражданин, служа искусству, для блага ближнего живи…». Потому писатели-реалисты оказались, как и В. Ломов, вынужденными печататься лишь в провинциальных журналах, куда длинные руки англо-америко-немецких олигархов дотянуться не сумели.
Персонажами русской литературы, не уничтоженными Соросом и присно с ним Ходорковским, Березовско-Гусинскими и прочими грабителями с большой дороги, ласково называемыми олигархами, следует признать героев очень небольшого числа современных авторов, но все же самым замечательным, самым удивительным и самым достойным из всех героев прочитанных мною произведений, следует признать Дерейкина-Дрейка из «Солнца слепых» В. Ломова.
Жизнь человека, не покорившегося судьбе ни разу, — вот о чем этот роман. Жизнь человека, проигравшего всего лишь одно сражение в своей жизни — с собственной смертью. Даже старость, пришедшаяся на пору перестройки и ельцыновщины с их оголтелым человеконенавистничеством, не смогла сломить Федора Дерейкина. Роман о жизни человека, мужество которого питалось из двух родников: детской любви к соседской девчонке Фелицате и собственных фантазий о приключениях великого открывателя новых земель Фрэнсиса Дрейка. Герой романа, потрясшего воображение студентов и преподавателей новосибирского Академгородка — вот что такое Дерейкин-Дрейк! За журналом «Сибирские огни», опубликовавшим это произведение, люди по два года стояли в очередях в библиотеках, а в это время на оплаченных иноземными фондами семинарах литературной критики специалисты-литературоведы отрабатывали свои бутерброды с паюсной икрой бормотанием об отсутствии современного литературного героя и сетованием на исчезновение талантов с литературного небосклона России.
Мне ответят, что главные герои произведений В. Ломова — люди в наши дни уже немолодые, что главные события в их жизни произошли до перестройки или в оную, что с победой ельцинской камарильи литературный герой измельчал, что это — процесс объективный, ибо лилипуты победили Гулливера, а вместе с ней и победила их скукоженная мораль. Новое время требует в герои либо благородного киллера (лучше убийцу детей), либо хваткого бизнесмена (лучше отмывающего наркоденьги), а проще какую-нибудь неведомую зверушку с именем, произнесенным ртом без зубов, ибо для слова Масяня все-таки требуются зубные протезы.
Описывают нынешние писатели новую Россию и ее персонажей словно под копирку. Особенно героинь нынешних писательниц-детективщиц. И клюква на каждой странице, и обязательно СПИД. Еще что?.. Не сообразишь… Помнится лишь философия всех антиломовских книг: преступление — не результат социальных болезней общества, а случайность, совершаемая исключительно психически нездоровыми людьми. Отсюда ясен и заказчик подобной макулатуры: международная мафия и сросшийся с уголовниками госаппарат управления современной Россией.
Произведения же В. Ломова являются продуктом творчества человека думающего, человека, страдающего вместе со своим народом, пытающегося найти источник болезни общества и даже излечить его. Если в романе случаются преступления (например, убийство в поезде — в «Сердце бройлера»), то они несут порой символический характер, раскрывая как раз-таки социальную сущность происходящих в стране изменений и разоблачая пороки общества эксплуатации человека человеком. То есть В. Ломов — типичный представитель школы критического реализма. Хотя следует признать, что в каждом произведении В. Ломова есть элемент мистики (история любви Дерейкина к Фелицате или же кот на дереве, который затем принес письмо сыну, забывшему мать). Мне кажется, это — лишь дань нашему вывернутому наизнанку времени, отголосок идущей вот уже 20 лет смуты в России, результат того, что ученый-физик стал гуманитарием-писателем и усомнился в ряде постулатов материализма и диалектики. Наличие подобных мотивов в произведении писателя-реалиста — показатель современности произведений Ломова больший даже, чем то, что любимые его герои — люди старшего поколения, а не молодежь, выбравшая пепси.
«Солнце слепых» при всей своей внешней сюжетной простоте является многоплановым произведением не только из-за наличия двух параллельных сюжетов: судьба самого Федора Дерейкина и история приключений выдуманного им Фрэнсиса Дрейка, — но и потому, что в романе присутствует целый ряд образов-связок и ассоциативных рядов, которые перемешивают оба сюжета и драматургически развивают общий строй писательской мысли. Благодаря этим связкам и ассоциациям — и только им — перед читателем предстает целый калейдоскоп представителей русской интеллигенции, имеющей, оказывается, вовсе не одно серое лицо, каковое представляют нам начиная со времен Александра Третьего, заявившего, что русская интеллигенция поголовно гнилая. Даже Фрэнсис Дрейк у В. Ломова — русский интеллигент, что бы не говорили его противники. И уж тем более Федор Дерейкин — интеллигент, умеющий постоять за себя и защитить людей обиженных в ранней молодости, способный уже в основательно зрелом возрасте вступить в одиночку в схватку с целой волжской мафией браконьеров и торговцев, набравшийся сил уже в преклонном возрасте вступиться за обиженную на глазах ленинградской толпы женщину.
Интеллигентна и Анна Семеновна — единственная из членов Ученого совета вуза, способная нести тяжкое бремя честного человека в бесчисленных баталиях о праве пользоваться благами из ВУЗовской кормушки. О внутренней сущности этой женщины говорится вроде бы вскользь: «В образовании Анны Семеновны решающую роль сыграл уже не Университет, а классическое образование, которое она сумела захватить в силу уже того, что родилась в Петербурге, в семье инженера-путейца». Или: «Анне Семеновне было невыносимо скучно «просиживать штаны» на официальных собраниях и слушать всякую чушь». Или: «Один только перечень дел, занятий и проблем, с которыми ежечасно сталкивалась Анна Семеновна, занимал две страницы машинописного текста». Звучит как гимн человеку интеллигентному, думающему, способному на поступки — то есть, по существу, полной противоположностью тому образу мямли-очкарика, который навязывают нам современные русские поделки под Голливуд. Создание подобных Анне Семеновне и Дерейкину литературных персонажей — это, если хотите, является главной, едва ли не решающей заслугой В. Ломова в истории русской литературы.
Конфликт этих, по существу, титанов с серой толпешкой остепененных и весьма практичных партийных и ученых мужей, почитающих интеллигентами себя и презирающих до кормушки не дорвавшихся, — и есть, по существу, двигатель всего романа. Толпешки эти за десятилетия жизни титанов меняют облик: от пошлых людишек села, грязными языками уязвляющих любовь юного Феди, до личного представителя наркома внутренних дел Ежова, потребовавшего от боксера Дерейкина подыграть в схватке на ринге в пользу людей с голубыми петлицами. Чекисты каким-то таинственным образом передают эстафету немецко-фашистским захватчикам — именно так звучит это у В. Ломова и у Дерейкина, а не модным сейчас словесам о героях-освободителях от сталинской диктатуры с молниями и черепами на петлицах. По сути, и все последующие противники этих двух замечательных персонажей романа есть лишь плесень, возросшая на компосте зощенковских персонажей и с победой рыночных отношений поразившая страну. В новом мире Дерейкин и иже с ним не приживаются, их, как обещал в начале перестройки Буш-старший, новая Россия просто уничтожит, дожмет подлостью своей и беспощадностью, заставит вымереть.
Смерть Дерейкина, в конце концов превратившегося-таки в четыреста лет назад умершего романтика Дрейка, звучит печальным и безысходным аккордом по поводу кончины всей предыдущей истории Государства Российского:
«И не сдавайся — сожми губы — коль кровь во рту!
Не дрейфь — Фрэнк Дрейк — и выплюнь капу — коль стало жить — невмоготу!»
Именно так умирают герои…
Именно потому нищие духом ненавидят Павлов Корчагиных, Зой Космодемьянских и Федоров Дерейкиных.
Именно потому остается жить русская реалистическая проза и продолжают писать правду о страшной жизни демократической России писатели-сибиряки.