Артемушка

Рассказ

1.

По наклонным доскам Анатолий Максимович, плотный загорелый мужчина, скатил инвалидную коляску с крылечка и остановился. В коляске сидел Артем. Он был коротко подстрижен; голова, да и все туловище склонено влево; правой рукой он держался за подлокотник, как будто боялся упасть; левая рука, гораздо тоньше правой, была согнута в локте и стояла на подлокотнике, почти доставая лица, а кисть, очень тонкая и бледная, свешивалась вниз.

— Марина Ильинична сейчас подъедет, — сказал Анатолий Максимович, подходя ко мне; мы поздоровались за руку. — Она уехала покупать продукты.

С Мариной Ильиничной я был знаком давно, и о несчастном случае, который случился с ее сыном, слышал от разных людей, но дома у нее ни разу не был. Несколько дней назад я встретил ее в храме, и она сказала, что все летние месяцы проводит в оздоровительном комплексе Кратово под Москвой. Вместе с больным мальчиком и всем семейством.

— Там такой чудный уголок! — сказала она. — И погода как на заказ! Приезжай — подышишь свежим лесным воздухом.

Я так устал от Москвы, от ее напряженно-нервной жизни, что это предложение принял как из руки Божией…

2.

Подъехала Марина Ильинична. Сдав назад и поставив «Ладу» на стоянку, она вышла из машины. Светловолосая, среднего роста, с большими темными, чуть усталыми глазами.

— Никогда не предполагала, что стану водителем, — она положила ключи от машины в сумочку. — Ни способностей к вождению, ни знаний, ни желания крутить баранку — ничего не было. А пришлось… Артем заставил… Одна больница, другая, третья — кто его будет возить? Кроме меня, некому…

— А муж?

— У него со зрением плохо… Короче, пришлось ходить по инстанциям и пробивать машину. Часть заплатил «собес», другую часть — благотворитель. Месяца два училась на курсах шоферов. Теорию с грехом пополам сдала, а практику, сколько ни пыталась, так и не осилила. Пришлось заплатить двадцать пять баксов, и только после этого получила права.

Мы взяли пакеты с продуктами, занесли в дом. Дача была двухэтажная, на четырех владельцев; квартира Марины Ильиничны на первом этаже: три комнаты, кухня, веранда, ванная и туалет; комнаты раздельные, с большими окнами, с удобной мебелью.

— До чего здесь хорошо! — не удержался я от восклицания.

— Не для нашего брата строено! — Марина Ильинична складывала продукты в холодильник.

— А для кого?

— Для работников ЦК. Они для себя умели строить. Любая мелочь продумана: батареи отопления, например, такие же, как на подводных лодках, масляные. Потолки — три с половиной метра! А место какое! Сосны, ели, березы! Воздух, какого нигде не найти! Чудесный пруд, пляж, лодки — рай, да и только!

Мы прошли в одну из комнат.

— Потом они построили себе дачный комплекс (еще лучше этого!) в другом месте. Переехали туда, а здесь стал отдыхать обслуживающий персонал ЦК: уборщицы, электрики, парикмахеры, сантехники. Каждую пятницу после работы они садились в служебные автобусы и приезжали сюда: два дня великолепного отдыха!

— Да, позавидовать можно.

— Ну, а потом, когда вся эта система приказала долго жить, дачи передали детям-инвалидам.

— Разумно.

— Нельзя сказать, что все это бесплатно, но вполне терпимо: половину оплачивает инвалидный фонд, а другую половину — сами.

Мы вернулись на улицу. Был очень теплый солнечный день, пели птицы, на густой траве покоилась рассеянная тень от высоких сосен и пихт, в воздухе порхали бабочки, пахло резедой. Мы сели за невысокий дубовый столик, на котором стояла небольшая сине-голубая ваза с букетом полевых цветов. И столик, и скамейки с двух сторон были сделаны на редкость добротно и прочно — здесь все делалась добротно. Марина Ильинична поставила коляску так, чтобы видеть лицо Артема.

Разговор шел о нем. О несчастном случае я слышал лишь в общих чертах, и только сейчас узнал его подробности.

3.

Это случилось, когда Артему было одиннадцать лет. В воскресный день, утром, он вышел из дому, чтобы поехать в бассейн. Увидел автобус, который подходил к остановке, и побежал через дорогу. В этот момент слева, из-за стоявшей машины, выскочил автомобиль и сбил мальчика.

— Он даже и не смотрел налево, так ему хотелось побыстрей перебежать дорогу, — пояснил Анатолий Максимович.

— Это была «Волга», кажется, последней модели, — добавила Марина Ильинична.

— Что, быстро ехала? — спросил я.

— Не очень. Но удар пришелся по голове, слева — стойкой ветрового стекла.

— Туловище не пострадало?

— Нет, только голова… Ну, потом больница, реанимация: четыре недели находился на грани жизни и смерти, думали — не выживет. — Марина Ильинична глубоко вздохнула. — Потом начались мытарства по разным больницам. Я была неотлучно с ним. Несколько месяцев жили в постоянном напряжении. — Вспоминая то время, она и сейчас сильно переживала. — Все ждали: когда же наступит улучшение? А оно так и не наступило, — опустив глаза вниз, она замолчала, потом посмотрела вдаль, на пруд, по которому скользила лодка с двумя пассажирами, провела рукой по лицу — сверху вниз и добавила: — Не знаю, как и выдержали.

— Мы боролись (да и сейчас боремся) за каждый его день и каждый час. — Анатолий Максимович, упершись локтями в стол, потирал кисти рук, как будто они замерзли, но они, конечно, не замерзли — он делал это от волнения. — Консультировались со многими врачами, показывали разным специалистам; боялись что-то упустить, что-то недоделать; но… к сожалению, не все в человеческой власти…

— Когда мы вернулись из больницы, вернее, из больниц, домой, Артем сказал (это были, конечно, не слова, а некое подобие слов, но сердце матери понимает все; даже если бы и звуков не было, я бы все равно поняла его); он, скорее, выдохнул, а не сказал: «Мама, я умер». Я разрыдалась. А потом, всхлипывая, проговорила: «Сыночек ты мой ненаглядный! Ты не умер! Ты жив! И слава Богу!».

Обняв его, я прильнула щекой к его щеке: «Господь любит тебя, и ты нужен Ему такой, какой ты есть».

«Он немощен, это верно, — подумал я об Артеме. — Но у него громадное преимущество перед нами, здоровыми людьми — он не способен ко греху».

4.

— Мы в Кратово уже четвертый раз приезжаем, — продолжала Марина Ильинична. — Первые два года жили на той стороне пруда в одноэтажном доме — у нас была комната и веранда; и здесь, в этом доме, живем уже второй год…

— А Артему тут нравится?

— Конечно. Одно дело — в городе, в бетонной клетке, и другое — на лоне природы… Я иногда думаю: Артем сейчас делает добра больше, чем если бы он был здоров. Посуди сам: дача в прекрасном месте, нас, отдыхающих, шесть человек: мы с Артемом плюс дочка с двумя детьми.

— Где же они?

— Надя готовит обед, а дети около нее. — Тень переживания ушла с лица Марины Ильиничны, и она как бы помолодела. — Господь все устроил к нашему спасению: ухаживая за Артемом, спасаюсь я, мой муж, дочка и внуки.

— Да и Ксения большую пользу получила, — напомнил Анатолий Максимович.

— Еще бы! Ксения — моя подруга, учится в пединституте на факультете психологии. У нее каждый год — практика. Я и говорю: «Занимайся с Артемом, вот тебе и практика!» Она согласилась и все лето с ним занималась: разговаривала, давала разные задания, наблюдала, как он реагирует на цвет, запах, на новых людей. Написала отчет, и он получился таким интересным, глубоким, психологически верным, что им зачитывался весь институт…

— Сколько лет прошло после… — я стал искать подходящее слово, чтобы смягчить выражение, но Марина Ильинична пришла мне на помощь.

— Уже восемь. Для меня и для Толи они равносильны, наверное, восьмидесяти.

— Состояние Артема все время ровное?

— Нет. Сегодня — хорошо, а завтра — реанимация. Возникают постоянные проблемы, с которыми могут справиться только опытные специалисты из Академии медицинских наук… Правда, и Академии-то в наше время бывают разные.

Один раз я повезла Артема в научно-исследовательский институт, чтобы снять нервный срыв. Врач, осматривая Артема, стал делать над ним пассы руками, а потом говорит: «У него такой-то и такой-то синдром, такая-то и такая-то патология». Входит другой специалист и тоже начинает махать руками. А затем говорит: «У него такая-то и такая-то патология, такой-то и такой-то синдром. Кроме того…» Я говорю: «Стоп, господа! На сегодня хватит!» Иду к главному врачу. Говорю: «Что это такое у вас творится? Экстрасенс на экстрасенсе сидит и экстрасенсом погоняет!» А она отвечает: «У нас самая современная научная база. Я сама проходила стажировку в Америке». Я быстрей назад, так как поняла, что попала в Академию рогатых наук. Если бы Артема — Боже упаси! — стали здесь лечить, то он наверняка отсюда живым бы не вышел.

5.

На крылечке появилась Надежда, миловидная, с маленькой челкой, в светлом спортивном костюме.

— Обед готов! — сказала она, подойдя к нам и ставя поднос на стол.

Анатолий Максимович подкатил коляску поближе к столу, отстегнул ремень, которым Артем был привязан к ней (без ремня он скатывался вниз, потому что не мог держать свое тело), повязал ему на грудь фартук; затем накрошил в тарелку с супом хлеб; попробовал, не горячий ли, и стал кормить Артема. Юноша широко раскрывал рот и глотал суп, не жуя, так как жевать было нечего.

На второе была цветная капуста с гречкой. Артем жевал медленно, с трудом, и глотал, так и не прожевав до конца. Еда не доставляла ему удовольствия; он кушал потому, что его кормили, и он не мог отказаться.

Компот пил с помощью соломинки. И довольно быстро. Стакан держал Анатолий Максимович.

— Сначала не умел, а потом научился, — сказал он, добавив в стакан компоту. — Целая проблема была с питьем.

Анатолий Максимович вытер Артему рот фартуком, посадил его поглубже в коляску и снова пристегнул ремень.

— Ну вот, можно и дальше жить! — бодро проговорил он и откатил коляску от стола.

— Храм тут близко? — спросил я.

— Слава Богу, недалеко, — ответила Марина Ильинична. — Я вожу Артема на машине. Толя помогает. А Надя с детьми — пешком…

— Артем чувствует, что наступило воскресенье?

— Да, каким-то чутьем он выделяет этот день. Я ему еще ничего не сказала, а он уже готовится к поездке.

Подойдя к коляске, я присел на корточки, чтобы хорошо видеть лицо юноши.

— Артем, мы молимся о тебе, — сказал я. — Когда ты будешь там, — я поднял глаза вверх, на небо, — и ты помолись о нас.

Юноша посмотрел на меня. Его карие глаза были полны невыразимой тоски. Это была не земная и греховная тоска, — это была тоска по Небу. Он явно тяготился земной жизнью.

— Твоя молитва нам будет очень нужна.

«Понял ли он меня?» Когда я вставал, Артем сделал движение правой рукой, как бы провожая меня: «Понял! Конечно, понял!»

Волна радости прокатилась по моему сердцу.

6.

Тени от сосен и пихт заметно сдвинулись вправо, в сторону дома. Воздух, казалось, дремал, и листья берез не шевелились. С пруда доносились крики купальщиков.

Артем сказал несколько слов, смысл которых поняли только его родители.

— Хорошо, Артемушка, идем.

Анатолий Максимович встал и покатил коляску к дому. Поднатужившись, он вкатил ее по наклонным доскам на крыльцо. Марина Ильинична проводила их взглядом:

— Сынуля устал: яркое солнце, листва, звуки, запахи лета — это для него большая нагрузка. В доме спокойнее.

— А вечером?

— Получше: зайдет солнце, ослабнут запахи, птицы угомонятся… На закате мы совершаем прогулку вокруг пруда — по асфальтовой дорожке. Дочка, внуки, я с Толей, а впереди — Артемушка… Он нас ведет…

Мы помолчали.

— Артемушка изменил нашу жизнь: Толя был некрещеный — со всеми вытекающими отсюда последствиями, детям внимания почти не уделял. После всего этого крестился, стал изредка заглядывать в храм. Сейчас «Отче наш» знает наизусть… Я, хоть и крещеная, была такая же безбожница, как и он… Жила безответственно… Артем дал такую встряску, что, наконец, отрезвилась… Подумала: как я могла раньше так жить… Мало-помалу воцерковилась… Одним словом, Господь воскресил два трупа. Не перестаю благодарить Его, что Он это попустил…

Марина Ильинична замолчала, опустив руки на колени. Я не стал больше расспрашивать ее об этом и перевел разговор на другую тему. Вскоре к нам присоединился Анатолий Максимович.

— Давайте прогуляемся немного, — предложил он. — Здесь такой чудный лес; не лес, а Берендеево царство — как будто в другой мир переселяешься.

Предложение было принято, и мы минут тридцать-сорок знакомились с тропами, сосновыми рощами и уединенными, под сенью кленов и лип, беседками «Берендеева царства».

— Можно мне заглянуть в дом? — спросил я, когда мы вернулись обратно.

Марина Ильинична кивнула.

Я на цыпочках вошел в комнату, в которой спал Артемушка. Он лежал на боку, подложив под щеку ладонь, укрытый легким одеялом. Выражение его лица было тихое, благостное, озаренное нездешним светом; изредка на его губы набегала счастливая улыбка.

«Он уже не здесь, — подумал я, — а там, в Небесных Обителях, и Ангелы Божии ведут с ним задушевную беседу».

 

 

Николай Кокухин