Петр Алешкин. В ПРИЕМНОЙ

Лыков ее сразу узнал. Сразу! Вошел, увидел за сек­ретарским столом и приостановился, растерялся на миг. Потом быстро напра­вился к двери кабинета началь­ника треста.

— Минуточку! Минуточку! — остановила она Лы­кова и оперлась руками о стол, намереваясь вскочить и преградить ему путь в кабинет, если он сделает еще хоть один шаг.

«Не узнала!» — подумал, усмехаясь про себя Лыков. И если поначалу он хотел пройти мимо секретарши неузнанным, то теперь вдруг захотелось, чтобы она его узнала, и Лы­ков остановился.

Петр Алешкин. 4. ПРОСТИ, БРАТ!

Вернулся я из армии в ноябре. Приехал в Масловку вечером на попутке. Высадила она меня на бугре, в том месте, где полгода назад полдеревни провожало меня в армию. Вспомнилось, каким ярким был тот весенний день, как цвели вишни, как орали лягушки, как бойко щелкал соловей в кустах у реки. А сейчас было темно, морозно, тихо. С бугра было видно, как несколько фонарей освещают притихшую деревню.

Петр Алешкин. СТАРАЯ ДЕВА И ЛОВЕЛАС

Как всегда, после застолья, после многочисленных и за­мысловатых тостов за именинницу Таню, хозяйку дома, после танцев, во время которых больше не танцевали, а дурачились, мужчины вышли на лестничную площадку покурить, а женщины остались убирать и носить из кухни горячие блюда. Именин­ница приготовила утку, фарширо­ванную сливами. Андрей, почувствовав запах, кивнул с улыбкой на дверь:

— Утка — на столе!

Петр Алешкин. 5. «АЛЕН ДЕЛОН»

В Тамбове в то лето было жарко, солнечно, безветренно. Городские тополя тихонько роняли пух. Он толстым воздушным слоем лежал повсюду: на тротуарах, на газонах, во дворах. Пушинки летали по воздуху, набивались в волосы, лезли в нос, залетали в открытые окна педагогического института, где я тогда учился. Я никогда прежде не видел столько пуха, и мне было весело гулять по улицам.

Петр Алешкин. МОЙ БРАТ

Мне казалось, что я хорошо знаю своего старшего брата Валеру, пока не произошла эта ужасная история. Трагически завершилась она совсем недавно, всего три года назад.

А когда началась? Может быть, в девяносто пятом, когда я, директор собственного и процветающего в те годы издательства, соблазнился на уговоры турис­тического агентства купить на Канарских островах в одном из клубов ежегодную неделю на двоих. По глупости решил, что смогу каждый год  летать на Канары и писать среди пальм в тиши и тепле под шум волн свои рассказы и романы.

Петр Алешкин. ОБИДА

Старуха Дарья Алексеевна Сучкова, звали ее в деревне Лексевной, сидела на  табуретке в тени под березой возле своей избы и ждала, когда на улице покажется почтальонка Мария Анохина. Она, как считала Лексевна, должна принести весточку от мужа, который умер пятьдесят лет назад здесь, в Масловке, и лежал теперь на погосте на Киселевском бугре, где при каждом удобном случае она навещала его по несколько раз в год. Дело в том, что к шестидесяти­летию начала Великой Отечественной войны пра­вительство России выделило ветеранам и их вдовам по сто пятьдесят рублей. Деньги маленькие, но Лексевна, когда узнала об этом, обрадовалась, весь день была счастлива, разговаривала сама с собой, чувствовала себя так, как в тот весенний апрельский день сорок четвертого года, пятьдесят шесть лет назад, когда она после трех лет молчания Сережи, трех лет неизвестности — убит или жив, — получила от него письмо. Слушая легкий шелест листьев березы, Лексевна мечтала, видела, как она получит эти Сережины сто пятьдесят рублей, как будет перебирать в руках бумажки, ласкать пальцами, вглядываться в них, вспоминать-благодарить мужа.