СТРАНСТВИЕ ВЕЛИКОЙ МЕЧТЫ — 2

 

Геннадий Гусев

 

В далекой древности родилась мечта о справедливом устройстве общества, о торжестве добра над злом. Мы продолжаем рассказывать о приключениях этой мечты сложном пути среди людей до наших дней.

 

 

Накопление человечности

В мире волшебной сказки открылся простор человеческому воображению, интуиция и мысль устремились на поиски сокрытой сути вещей и явлений. Сказка снарядила в долгий путь по дорогам истории любимое чадо свое — добрую, светлую Мечту. Рассветные часы человечества отмечены яркими вспышкам дерзости разума, его бесстрашия. Герои мифов и сказок покоряют пространство и время, высоту и земные глубины. Человек уже  тогда  научился  летать — конечно же, в фантазии, в мечтах. Но без этого, как мы теперь понимаем, он никогда бы не взлетел к звездам. Человек древности бросил вызов земному тяготению (Святогор) — и даже самой смерти. Хвала ему и благодарная память!

А сказочная живая  вода, символ вечной жизни, становилась поистине не иссякающим в веках источником развития литературы и искусства. Живая вода из самых потаенных глубин народной памяти постоянно питала и взращивала становую идею искусства — идею земного счастья и творческого бессмертия. Так было положено начало никогда не прерывавшейся  линии  исторического оптимизма. Символы человеческого могущества возвысили искусство над религией, которая сумела, да и то значительно позже, выработать лишь чахлую, ханжескую имитацию Мечты — бесплотное «царствие небесное»…

Пройдут века, труд человека, его воля сотворят «дивные дивы», куда более необыкновенные и сильные, нежели создания сказочной фантазии. И на всем этом пути рядом с «живой водой» пытливой, бесстрашной человеческой мысли и мечты будет течь «мертвая вода» эгоистических иллюзий о личном благополучии и личном бессмертии — любой ценой, во что бы то ни стало.

Откуда же она, эта леденящая «мертвая вода» людской беды и злобы? Ее породили социальные смерчи гибнущего первобытно-общинного строя, распадавшегося на классы эксплуататоров и эксплуатируемых, гонителей и гонимых. Там, в глуби тысячелетий, впервые обозначился водораздел, положивший начало противоборству гуманизма и антигуманизма, веры в человека и неверия в его созидательные силы, устремленности ко всеобщему счастью и попыток консервации, увековечения счастья лишь для элиты господ. Расходятся пути трудовой морали народа и тунеядческой, по сути своей, морали господ.

Бесспорно: живая мысль, незамутненная совесть, историческая память народа аккумулировалась в преданиях, легендах, песнях, эпосе. И это был и всегда будет золотой фонд высокой нравственности и созидательного социального идеала. Я бы сказал так: это глубинные корни человеческой культуры, вырвать которые оказалось не под силу даже злобному эгоизму с его змеиным «очарованьем темноты», с его иссушающими душу соблазнами своекорыстного благополучия. Словно волшебную путеводную нить, передавали люди труда друг другу, от поколения к поколению, эстафету взаимопомощи и взаимовыручки, чувство гордости за сотворенное, сработанное своими руками — вместе с прочным чувством неприязни и неуважения к захребетникам. Так по кирпичику складывалось осознанное представление о высоком назначении и счастье человека в дружественном, сплоченном сообществе.

Вместе с тем разделение труда, этот величайший двигатель исторического прогресса, сыграло свою благотворную роль в деле накопления сокровищ мировой культуры. Часть людей, освобожденная от повседневной, изнуряющей борьбы за хлеб насущный, смогла полностью посвятить себя духовной деятельности, развитию, возвышению разума и искусства. Корни питали крону; цветы превращались в плоды цивилизации и культуры. Прогресс противоречив и жесток — на протяжении долгих веков он творит несправедливость и неравенство, но иного пути к прочной справедливости и всеобщему равенству человечеству не было дано.

Конечно, тут важно всегда помнить о «корнях», никоим образом не позволять себе впасть в интеллигентское умиление деяниями духовной элиты, как бы избранной свыше вершить судьбы людские и указывать пути человечеству. Тут недалеко и до умиления владыками, воздвигавшими на костях миллионов людей каменные громады пирамид, висячие сады Семирамиды и прочие «чудеса света».

Прислушаемся же к голосу древних пирамид.

«…Своими грандиозными архитектурными творениями Египет обязан не столько численности своего населения, сколько возможности обратить довольно значительную часть его на исполнение работ непроизводительного характерам» (К. Маркс). Деспотия, безраздельное господство правящей верхушки во главе с фараоном над огромной массой людей — вот корень этой возможности. Реализация ее в циклопических сооружениях, эта «гигантомания» древности, как мы выразились бы сегодня, диктовалась стремлением к материальному воплощению «сверхвласти» над жизнью и смертью подданных. Такие «работы непроизводительного характера» лишь оттеняли бедность, порабощенность, безгласие и ничтожество большинства.

Все подвиги, все успехи в борьбе человечества с природой в те времена, на заре цивилизации, приписывались царям, фараонам, князьям — короче, властителям. И это была исторически неизбежная форма отражения общечеловеческого в искусстве — несправедливая, как само классовое общество, но тогда единственно возможная. Деспот вырастал до размеров богочеловека; ведь загадочная сила его абсолютной власти была сродни могуществу природных стихий…

И что же? Прошумели века, рухнули троны, истлели «богоравные» мумии. Но остались  памятники   культуры: пирамиды, папирусы, украшения, предметы быта. Памятники — по высшей справедливости истории — не фараонам и жрецам, но гению народному, умению и терпению человека-труженика.

Медленно скрипела арба истории на огромных просторах от Нила до Хуанхэ, от устья Днепра до жарких аравийских пустынь. Глубокий сон мысли… Обезличка трудящихся людей и обожествление владык…

Все так! Но даже там, где по прихоти завоевателей строились пирамиды из черепов, там, под толщей каменного великолепия, под гримом божественных обрядов и царственных поклонений, пульсировала тоненькая,  теплая  жилка  человеческой Мечты. Она пробивалась в любовном вздохе, в жарком обещании верности, она вспыхивала надеждой в воспоминаниях о былых «добрых временах», в похвальном слове дружбе, справедливости, миру. Она, Мечта, воодушевляла лучших сынов человечества на самые бессмертные подвиги — подвиги деяния, творчества, добра и любви.

…Вспомним длинные очереди в Пушкинский музей к привезенным из Египта сокровищам Тутанхамона. Конечно же, не сам мальчик-фараон и его невзрачная биография волнуют миллионы людей спустя много тысяч лет. Непреходящий восторг вызывают красота, воплощенная в этих сокровищах; совершенство утилитарности, вышедшей за свои пределы и ставшей подлинным искусством; высокая способность освоения природных материалов по законам красоты. Но это и есть истинная народность искусства, лишь внешне, «протокольно» связанного с конкретным царским именем и судьбой. А Нефертити, покоряющая сердца? Земной поклон художнику, сумевшему поймать и остановить «чудное мгновенье», а потом передать его через тысячелетия людям!

…Почти  одновременно с культурой Нильской долины возникла шумерская цивилизация в междуречье Тигра и Евфрата. Глиняные таблички шумеров сохранили для человечества древнейший эпос о Гильгамеше.

Чем же может быть интересен для современного человека рассказ о юном властелине города Урука? Думается, прежде всего, бесстрашием духа, силою дружбы, поисками бессмертия, мечтой о вечном счастье Человека на земле.

Гильгамеш старше пирамид, старше всех пророков Ветхого и Нового заветов. Он на много столетий старше своих «собратьев» из эпоса других народов и стран. Но всегда и повсюду, сквозь причудливые узоры географических, психологических, языковых и иных особенностей, в любом эпосе просвечивает нечто общее, для нас в данном случае особенно важное. Заключается оно, это общее, в том, что творцами эпоса, его героями, его «сквозной темой» являются народ, жизнь его и главное – душа народная.

Можно точно зафиксировать и социальные параметры древнего эпоса. Он выступает для потомков как бы зеркалом народной жизни в условиях общинно-родовых отношений либо уже на стадии их разложения. И пусть тысячелетия отделяют Гильгамеша от исландской «Эдды», германской «Поэмы о Беовульфе» или от киргизского  «Манаса»,— повсюду встречаемся мы с прославлением доблести, мужества, везде обнаруживаем персонификацию сущностных сил народа в «культурных  героях». Эпические  произведения древности — хранилища несметных «золотых россыпей» человечности и добра!