О произведениях Владимира Ермакова

Николай Переяслов,
Марина Переяслова

Безвременник

 
Сильнее всего, пожалуй, выпадает из перечня выпущенных «Вешними водами» книг оригинально оформленный том стихов и эссе Владимира Ермакова «Безвременник» откровенно ориентирующийся не на традиционную «орловскую» поэтику, лучше всего явленную в стихах, скажем, Геннадия Попова, а, скорее, на формальные поиски и достижения современной московской литературы, что видно хотя бы по открывающему книгу стихотворению «Версификация», густо аллитерированному созвучием «п-р-с» — «п-р-с-п»
 
Сухие корни слов составят перепись
созвучий, проступающих из фона
персидская сирень приспелость персика
персты Персея перси Персефоны
Персеполь перспектива (Пресный перечень!)
дисперсия персона Перселл перстень.
Все, что наощупь схвачено из вечности,
в расхожей речи поражает плесень».
 
Нельзя не увидеть и определенной симпатии автора к такому «культовому» для сегодняшней молодежи писателю как Виктор Пелевин, воспеваемый которым образ ПУСТОТЫ то и дело залетает в стихи Владимира Ермакова:
«Кто стоял на часах до меня, охраняя в себе пустоту?», «Все, что пусто — голо», «Из пустыни безводной, из формулы Н20, /да из чего угодно, возможно — из ничего», «Заполняет пустоты / в лейтмотиве столетья/посторонняя нота/на правах междометья», и так далее. Встречаются и более точные смысловые переклички. Вот — Виктор Пелевин, роман «Священная книга оборотня», стр. 259.
«Птичка вовсе не славит Господа, когда поет, это попик думает, что она Его славит». А вот Владимир Ермаков, «Безвременник», стр 27: «Ходят по лесу ветра напролет / Все прозрачней дерева день за днем / В горьких сумерках пичужка поет, — /хвалит Господа, не зная о Нем». (Кто тут на кого повлиял, неважно, важно, что это влияние существует.)
Можно обнаружить в книге также определенное «эхо» поэтики Бродского, выражающееся, главным образом, через длинные синтаксические конструкции, есть даже большое двухчастное стихотворение «Поэт в деревне», написанное на размер известного стихотворения Бродского «В деревне Бог живет не по углам» и рассказывающее о некоем вынужденном пребывании стихотворца в деревенской глуши, откровенно перекликающемся с фактом высылки Бродского в северную деревню: « Как ни суди (Нисколько ни крути, /здесь все на месте — лишь поэт некстати / Неспешная тропинка на закате — / метафора окольного пути // Туда, откуда вышел поутру, / другой дорогой возвращаюсь вспять я, — / где пугало трепещет на ветру/нечаянной пародией распятья…»
Однако ограничить разговор о книге Ермакова лишь констатацией видимых и скрытых перекличек с его современниками, значит, не увидеть в ней самого интересного тех, рассыпанных по ее страницам (особенно по второй, эссеистической части) глубоких и афористичных мыслей, которыми щедро делится с нами автор. «Язык вне литературы дичает и вырождается в сленг», — блистательно замечает он, к примеру, в эссе «Поэзия как необходимость». «Русь как страна возникла на пути из варяг в греки. Ее изначальное геополитическое предназначение — посредничество между мирами. Но простой прагматической задачи воображению славян было маловато хотелось не функции, а миссии», — говорит он в главе «Путешествие из Китеж-града в Петушки», подбираясь к метафизическому пониманию судьбы России и человека. И под конец книги делает вывод, что «метафизика есть не что иное, как взгляд человека на самого себя с точки зрения вечности».
Но, по сути дела, поэзия тоже ведь, как и метафизика, смотрит на мир с точки зрения вечности, а значит, и вся книга Владимира Ермакова представляет собой попытку метафизического постижения пути России и той роли, которую играет в этом Поэзия.