Николай Бердяев. Письмо будущей жене Лидии Рапп

Мое бедное, родненькое и любимое дитя, не могу сейчас прийти к тебе и потому должен тебе написать. Мне бесконечно грустно и больно, что я был таким вчера, но, может быть, лучше, чтобы ты знала, с кем имеешь дело. Я провел кошмарную ночь, и в болезненном и мучительном полусне что-то подымалось из глубин моей природы, в моем сознании промелькнуло что-то очень тяжелое и до ужаса неприятное и отталкивающее. 

Ах, дитя мое, ведь надо мной тяготеет проклятие половой ненормальности и вырождения. С ранних лет вопрос о поле казался мне страшным и важным, одним из самых важных в жизни. С этим связано у меня очень много переживаний, тяжелых и значительных для всего существования. И всю жизнь я думал, что тут есть что-то мистическое, что пол имеет значение религиозное.

Мне кажется, что у нас с тобой в этом отношении слишком различный опыт и очень разно мы относимся к этой стороне жизни. И меня пугает это. У тебя как будто бы еще дремлет пол, ты как будто бы еще бесполое существо, и мне страшно от мысли, что я, может быть, не разбужу в тебе его. Тогда я пойду по дороге полного вырождения, прямо физического вырождения, как бы ни был силен душевный подъем от наших отношений. Сейчас наши отношения почти бесполые, слишком дружеские и детские, слишком бескровные и постные. Но тогда почему же нам не быть просто друзьями?

Ты человек очень чистый и, может быть, не поймешь подпольной половой психологии. Ты вот очень увлекаешься Пшибышевским и ценишь его, а ведь все его творчество окрашено в кровавый цвет и изображает проклятие пола, его власть над человеческой природой. Я это проклятие всегда чувствую и хочу спастись от него, хочу, наконец, освятить свой пол, потому что знаю, что отрицание пола есть такое же страшное вырождение, как и разврат, аскетизм есть разврат бессилия. У меня есть внутренне глубоко интимное верование, что настоящая религия, мистическая жизнь всегда оргиастична, а оргиазм, могучая сила жизни, связан с половой популярностью.

Половая популярность есть основной закон жизни, и, может быть, основа мира. Это лучше понимали древние, а мы отвратительно бессильны и вырождаемся все больше и больше. Сейчас я вспомнил и понял, что мне сделалось неприятно, когда Ремизов сказал, что ты не понимаешь танца Саломеи. Это сложный и страшный вопрос, дитя мое. Ведь дело не в том, чтобы ты согласилась жить со мной в физической близости, этого страшно мало и этого нельзя принять, если ты согласна быть моей женой для меня, а не для себя, для того, чтобы я был удовлетворен, чтобы мне не было плохо, а не потому, что ты хочешь иметь меня своим мужем, для себя хочешь.

Я не могу рассматривать бесконечно близкую мне женщину как  инструмент для удовлетворения своих потребностей, я бы считал более достойным прибегнуть к проституции, хотя и содрогаюсь от одного этого слова. На половую жизнь нельзя смотреть со стороны, она возможна только, когда обе стороны забываются, когда каждый хочет другого, не может без другого, когда два должны слиться в одно, не могут жить иначе.

Я думаю, что не только человеческая плоть, но и человеческий дух имеет свой пол, что половой характер духовной индивидуальности, символизирующийся в плоти,  существует не только в этом мире, но и в других мирах. Страшна та вечная истина, что для мужчины является несмываемым оскорблением, если в близкой ему женщине он не может разбудить инстинкт пола, если не может заставить желать себя. А отношения эти не могут, не должны быть механическими, это радость жизни, ее источник, показатель ее силы.

И мне иногда кажется, что я не умею к тебе подойти, не знаю тебя как женщину. Помни, что мужем и женой в настоящем и самом высоком смысле мы можем быть, если у каждого из нас есть пол, если, как полярные противоположности, мы стремимся слиться в одно. Иначе это не может быть оправдано.

Прости за мои подпольные мысли и чувства, но я должен тебе их сказать. Что ты об этом скажешь?

Но люблю я тебя безмерно. Твой.

 

Киев. Сентябрь – октябрь 1904 г.»