Скорее бы утро…

Темнело, город засыпал. Пыль от разрывов последнего артналета улеглась, воздух прояснился. На постах беспокойно перекликались часовые. Защитники города понимали — нужно спать. Другой возможности отдохнуть не будет. Только никто не спал — ни дети, ни старики, ни ополченцы. Командиры молчали, мужчины беспокойно переглядывались — боеприпасы закончились, утром город будет взят. Глядя на взрослых, дети тоже не спали. При свете луны они сидели среди развалин притихшими, затравленными зверьками. Мужчины смотрели в детские, без сна глаза и решительнее сжимали автоматы без патронов. Рукопашная уймет глупую дрожь. Скорее бы утро…
Подростки собирались отдельно. Их гнали отовсюду: матери — в подвалы, мужчины — с передовой. Подростки не слушались, отвечали глухо: «Где передовая? Все перемешалось. Этот дом наш, а в том уже грузины. Откуда уходить и где тот подвал, куда они скоро не придут?».
Не было ответа, только растерянно бегали глаза у мужчин, крепче прежнего сжимавших приклады. У врага свой язык и другая форма, они отличат по чьей голове пройдется приклад. Они не будут вглядываться в лица из страха узнать вчерашних друзей и соседей. До войны остались слова «друг» или «сосед». За боль, за страдания, за муки тех, кто ворвался в их мирную жизнь, ждут если не пуля, то пальцы на горле. Но как дотянуться, если там танки, там автоматы, там много патронов, а здесь только скрип на зубах и немой укор на север, откуда никак не приходит помощь…
— Вано, хватит, смотреть. Заметят, пошли, — дергал полный подросток другого, зависшего на заборе.
— Что привязался? Обещал посчитать, значит, посчитаю, — отмахнулся худой. Сильный акцент выдавал в нем не местного.
Полный мальчик, одной рукой державшийся за штанину товарища, испуганно озирался.
Худой спрыгнул.
— Гиви, посвети, — прошептал он.
Полный мальчик наставил на кнопки телефона маленький фонарь.
Первый камень просвистел между головами подростков и никого не задел. Второй, третий, а следом град булыжников повалили их на землю с кровавыми подтеками на спине и руках. Уже на земле они закрыли головы руками, задыхаясь от страха и сухой придорожной пыли.
Ватага ребят вынырнула из-за домов, окружила их, самые первые набросились и начали избивать лежачих.
— А ну стой. Не лезть. Свое получили, — командовал парень постарше прочих. — Вяжите их, — кинул веревку. — И в штаб. Телефон поднимите. Смотрите, длинный его в сторону швырнул.
— Ашот, смотри, кого привели, — крикнул главный в ватаге.
Мимо раненых в коридоре он толкнул пленных дальше — в комнату с обрушенной стеной. Вперед выступил человек в пропыленной камуфляжной форме, грязные бинты вокруг его головы выпирали из-под клетчатой кепки.
Командир шагнул навстречу, всмотрелся в лица подростков, топнул ногой и развел руки.
— Пленных детей нам еще не хватало. Ты кого Тимур привел?
Без слов тот протянул телефон с открытой эсэмэской. Ашот поднес экран к керосиновой лампе.
— Грузинская сетка. Наши станции уже порушены… А пишет… — всмотрелся. — Ах, пакостники! Пишет, сколько трупов перед моргом. Ну, скажи, мне ты, — он ткнул пальцем в долговязого, — или ты, — ткнул полного, — не поняли еще, что со стариками воюете? Ты, парнишка, в темноте хорошо рассмотрел, кто лежит? А? Отвечай…
— Не рассмотрел, — глухо ответил худой подросток. Полный уцепился за его рукав.
— А ну идем, — дернул Ашот обоих пленных. — Ближе подведу, чтобы рассмотрел. Или напишешь правду, сколько, кого ты увидел, или задушу вот этими руками, не посмотрю, что мал еще…
В окружении пойманные подростки понуро шли за Ашотом. В конце длинного забора он завернул во двор с неровной надписью красной краской на воротах: «Морг».
— Гиви, ты? — раздалось из темноты. Полный мальчик шарахнулся в сторону, но его втолкнули обратно в охраняемый круг. — Ты чего сжался весь? Синяки? С кем подрался? Рассказывай, внучок, — запричитал старик.
— Внук? — спросил Ашот удивленно у сторожа, шедшего из глубины двора навстречу.
— Пару дней как гостит. На каникулах. А вчера делся куда-то. А тут стрельба началась. Дочь, мать его, из Гори звонила, пока связь была, — старик вздохнул. — Замужем за грузином дочь, — дальше внуку: — Ты почему не вернулся? Почему не показался?
— Не мог я, — учащенно задышал мальчик. Он старался быстро стирать что-то с глаз. — Друг позвонил. Помочь попросил, — кивнул на Вано.
— Сакко, не взыщи, — сказал Ашот сторожу. — Не детским делом сейчас парни займутся. От них там, — он повернулся на юг и плюнул, — ждут сведений, сколько наших погибло. Под утро новое наступление готовят. Последнее. И ты, старик, готовься.
— К чему готовиться, Ашот? — усмехнулся Сакко.
— Сам знаешь, — устало ответил Ашот, вскинулся на пленников. — Чего стоите? Тимур, дай им бумагу, ручку. Пусть считают, сколько мужчин среди мертвых.
Подростки-ополченцы потащили пленников по двору, в темноте толкали их на землю, чтобы те видели, кто лежит. Они начали шумной толпой, но многие отсеялись. Те, кого никто не толкал, отставали и бежали к заборам в приступе тошноты. Испуганные, толкаемые кулаками Тимура, со стекленеющими от ужаса глазами Вано и Гиви шли от тела к телу и ставили кресты под словами «старик», «женщина», «ребенок», «мужчина». Последний крестик был поставлен уже под утробный плач Гиви и постанывания Вано. А когда пленники осмотрели всех убитых, тот же Тимур, уже один (его помощники не выдержали и разошлись по домам), подвел пленников к командиру.
— Сколько убито наших мужчин? — надвинулся на Вано Ашот. — Читай разведку.
— Пятеро, — задрожал голос подростка.
— Сколько стариков? — громыхал Ашот.
— Девяносто, — взвыл от всхлипа Вано.
— Сколько женщин? — перешел на хрип Ашот.
— Сто шестьдесят, — еле слышно выдавил из себя Вано
— Детей с моим ребенком? — заорал в самое ухо Ашот.
Вано повалился на колени и разрыдался. Ашот выхватил бумагу из дрожащей руки подростка, развернулся и вдавил листок в грудь Гиви.
— Сколько детей?
— Сто тридцать, — навзрыд прочитал Гиви с осунувшимся лицом.
Ашот унял дрожь на лице. Вытащил из кармана телефон Вано, посмотрел на подростка, бившегося в конвульсиях, уже сам набрал сообщение, перечислил, кого и сколько лежит в морге, отправил.
Он посмотрел на Гиви.
— Из какого села?
Гиви ответил.
— Отца как зовут?
Гиви назвал.
— Знаю. Где он сейчас?
Мальчик кивнул головой на юг.
— Набери его телефон. Поговорить с ним хочу.
Мальчик схватил телефон, набрал номер.
— Дадо, это я Гиви. Я здесь. Хорошо. Не знаю. Дед рядом. Поговори с дядей одним.
Ашот взял телефон.
— Это я. Узнал? Молодец. Давно не виделись. Со свадьбы твоего старшего сына. Да, время летит… Ты с автоматом? Не молчи… И я с автоматом. И с твоим сыном. Хватит грозить. Забыл, с кем говоришь? Вот и я говорю, что не сможешь забыть. Нельзя забыть, если знаешь с детства. Вот что. За сыном присмотрю. Придешь и заберешь его сам. Что молчишь? Боишься не успеть до вашего обстрела? Так ты поторопись. Ребенок-то твой. Зря о моем сыне вспомнил. Нет его. Убили. Твои собаки. Не твои? А если так, то иди сюда. Ты ведь где-то рядом на окраинах. Иди в центр прямо к моргу. Здесь подожду. Отсюда сына заберешь, тут поговорим.
…Отца Гиви, высокого дородного грузина, привели с подбитым глазом и повисшей перебитой рукой. Мальчик бросился навстречу ему. Он обнял сына здоровой рукой, завел его за спину и зверем посмотрел на остальных. Трое ополченцев потирали ушибленные места от драки со здоровым пленником.
— Чего набычился? — спросил Ашот. — Или вздумал еще подраться?
— Не я налетел, а твои псы.
— Ты про наших мужчин? — Ашот покачал головой. — Псы за грузинскими танками спрятались да у пушек стоят, готовятся, чтобы в морге не было пусто. А рядом с тобой мужчины стоят, свои дома защищают. Уходи, забирай ребят. Утром встретимся в городе. И не жди легкой победы. Ты будешь искать нас, чтобы убить, а мы будем искать вас, чтобы мстить за стариков и детей. Не понимаешь? У сына спроси. Он был в морге, и он расскажет, кто попал под обстрел ночного Цхинвала…