Немой кузен заговорил

Юрий Баранов

 

О произведениях Александра Фитца
 
Как я теперь понимаю, я давно ждал этой книги. И, прочтя ее, сразу полюбил ее автора, хотя в глаза его никогда не видел. Потому что очень уж сходным образом мы с ним мыслим в том, что касается стратегического мирового российско-германского вопроса. Подчеркиваю — не полностью одинаково мыслим, но в основном. А это уже очень много. И для него и для меня несомненно, что оба великих народа, русский и немецкий, — народы мистические, в том смысле, что пайки комфорта и тому и другому мало. И уже хотя бы поэтому (а есть и другие причины) оба ненавистны «Золотому интернационалу», как Александр Фитц совокупно называет ту силу, которая век за веком стравливает немцев и русских. И хотя бы поэтому — другая сторона медали — они тянутся друг к другу.
Я целиком согласен с Александром Фитцем, что германо-российское сотрудничество — это залог мира в Европе, а может быть и во всем мире. Я понимаю, что не моя и не его это идея, что она существует давно и давно шельмуется «Золотым интернационалом». Александр Фитц наверняка не читал отрывка из моих воспоминаний о детстве («Московский вестник» № 6 за 2003 г.), где я коротко рассказал, как ратовал за идею русско-германского сближения мой дед в самое «неподходящее» для этого время — в 1930-е Годы. Не знаю, известны ли Александру Фитцу книги Игоря Дьякова и других современных русских авторов, которые наконец-то стали открыто говорить о том, что трагедии русско-германских конфликтов — не сорная трава истории, а тщательно выращенный нашими врагами ядовитый плод.
Мне было очень интересно читать главы книги «Судьба — российский немец», посвященные жизни автора в Советском Союзе, и потому, что я многого не знал, и потому, что я многое знал. Знал, но видел как бы с другой стороны (не баррикады, нет, с российскими немцами у меня никогда не было никаких конфликтов, кроме одного, о котором я расскажу чуть ниже), не враждебной, но все же другой. Вот, скажем, в 1968 году поехал я в свою первую журналистскую командировку, в Таджикистан. Как мне казалось, с заданием я справился — написал статью о строительстве обувной фабрики. Редактор отдела промышленности подписал статью, ее поставили в номер. Я уже предвкушал, как завтра прочту на уличном стенде подпись — Ю. Баранов, спец. корр. «Труда»… Но чуть-чуть в Москве не считается. Поздно вечером меня вызвал главный редактор. Хорошая статья, сказал он, молодец, ты справился с заданием, но материал придется снять по политическим соображениям. Ты посмотри, что у тебя за передовики производства: Кох, Щмидт, Вайсмюллер, ни одной таджикской фамилии. Я понимаю, ты написал то, что было на стройке. Но этого недостаточно, нужно всегда думать — выгодно ли это политически. А это — невыгодно. Проблема высланных немцев существует, это болезненная проблема, нам с тобой лучше ее обходить. Статья не пойдет, но претензий к тебе нет…
Спустя много лет, уже в «перестройку», вызвал я начальственное недовольство тем, что в одной статье назвал непродуманной национальную политику государства; привечают, писал я, представителей отсталых народов, которые не доросли до способности работать на современном производстве, да и вообще регулярно и дисциплинированно работать, и равнодушно взирают на то, как страну покидают цивилизованные и трудолюбивые немцы. Писал это я под впечатлением того, что уехал в Германию мой коллега хороший молодой журналист Венделин Узельман. Уехал из-за бытовых неурядиц, не питая никакого зла к русским.
А единственный конфликт с российскими немцами, если это можно так назвать, был у меня в 1944-м. Тогда я учился в четвертом классе и жил в Северном Казахстане. Летом всех школьников направляли в деревню помогать колхозникам под лозунгом «Всё д фронта, всё для победы!». Нашему классу поначалу велели ехать в немецкий колхоз, но мы дружно отказались (крамольное в СССР слово «забастовка» мы, само собой, не произносили). Начальство, видя нашу решительность, а, скорее всего, из опасений «лишнего шума», направило нас в другой колхоз. Понять нас, 11-12-летних, было нетрудно. Почти каждый день в какой-нибудь класс посреди урока входил директор школы в сопровождении завуча. Мы вставали и с замиранием сердца слушали, как директор зачитывает очередную «похоронку»… Пал смертью храбрых младший сержант (лейтенант, старшина, мичман, майор, военврач) Имярек. Я не раз переживал эти страшные минуты. Такое не забывается.