В поисках моря

 

рассказ

Весь день не мог отделаться от ощущения, что оно где-то рядом. Куда-то все бежал, торопился, опаздывал — и вот среди всей этой беготни как просвет, как отдаленный шум, всегда где-то за спиной, чуть-чуть сбоку возникало оно! И он шел уже не по асфальту улицы, а по выложенной брусчаткой набережной, и оно — дымилось, пенилось, билось у него под ногами. И уходило вдаль до самого горизонта.

А вокруг неслись в несколько рядов в ту и в другую сторону машины; обгоняя, отставая, навстречу неслись люди, и фотограф уворачивался, сам обгонял или отставал, перебегал дорогу, лавируя между машинами, отчаянно сигналившими от безысходности в своей очередной пробке.

Серый штормовой ветреный день медленно вползал в вечность, часы показывали не больше половины шестого, когда он остановил свой бег. В этом тихом летнем кафе они условились встретиться с женой: он — по окончании дел, она — возвращаясь от ветеринара. Фотограф пришел раньше. Поняв это, он с удивлением отметил, что рад возможности еще какое-то время побыть одному — без молодой жены.

Плохо дело, ведь совсем еще недавно он не мог глаз оторвать от ее стройных, беззащитно белых ног, удивительной точеной груди, девичьих еще бедер. Все, что она говорила, было почти по-детски непосредственно, и пустовато-серые большие глаза ее тоже были скорее наивны, чем глупы. Хотя все равно — чуть-чуть навыкате, и особого ума в ней не выдавали. Но теперь-то они начинали уже раздражать!

Боже мой, почему все так! Когда он думал о прежних своих женщинах, то ни одна из них почему-то не вспоминалась ему в одежде, все — без. А ведь как одевались — иные с удивительным вкусом, были же и вечерние платья, простенькие и веселые летние, шелестящие зауженные юбки, трогательные беленькие блузки, силуэты. Но в памяти не осталось ничего. Только плечи, нежно-белая или, наоборот, кремово-смуглая кожа, продолговатая лунность девичьих коленей и все то сокровенное чудо женственности, что почему-то и врезалось в память как самое главное. А еще — глаза…

Фотограф заказал себе сто грамм коньяка и лимон, нарезанный ломтиками. Ветер, усиливаясь, гонял по дорожкам парка старые газеты, пластмассовые стаканчики и просто облака пыли; пару раз он даже в насмешку, раздув юбки колоколом, завернул подолы нескольким совсем не молодым дамам.

И вдруг пошел дождь — самый настоящий ливень закипел на асфальте рядом со столиками, прикрытыми тентом; остро запахло пылью, прибитой дождем, мокрым асфальтом и еще чем-то из детства. И ему опять почему-то подумалось, что вот там, за деревьями парка, где сейчас дрожала, вздымаясь и опадая, серая завеса ливня — там обязательно должно быть море; что уже и здесь, еще немного, и все засверкает, а там-то уже наверняка высветлило, и оно ясно катит свои сияющие, солнечные волны и мягко бьется в песок. Грозовая синь и серость исчезли, остались только изумрудная зелень волн, солнечные блики и нависающие над тобой кручи известняка, у своего подножия переходящие в сырой, рыхлый ракушечник…

— Дорогой… до-ро-го-ой! Нет, Чарлик, нас с тобой не слышат, никто, оказывается, не ждет маленьких промокших собачек!

Она пробиралась к столику, смешно и трогательно перепрыгивая через лужи и крепко прижимая к груди маленького пуделька с перевязанной лапой. Дуреха, так, наверное, и шла под дождем, закрывая собой этого уродца. Совсем еще девчонка — всё в дочки-матери играет!

Он сам, после свадьбы, запретил ей и думать о ребенке, сказал, что с такой фигурой рожать — преступление. Она тогда поплакала, но вскоре утешилась этим пудельком. А потом и вовсе вошла во вкус и уже, похоже, залечила здорового от рожденья щенка, таская его по ветлечебницам и часами советуясь по телефону с соседками — такими же бездетными, как и она.

Псина своей бестолковостью живо напоминала хозяйку, но фотограф терпел присутствие собаки в доме, успокаивая себя, что это лучше орущего ночи напролет кулька в детской кроватке.

Он встал навстречу жене и поцеловал ее в мокрые от дождя ресницы, чувствуя, как возвращается нежность, и потому успокаиваясь. Но это продлилось недолго — в следующее мгновение она открыла рот и зачастила что-то про перевязки, новый укрепляющий корм для собак, безжалостных дядек в белых халатах, полчаса истязавших ее мохнатого пупсика, и прочую ерунду. Он молча пил коньяк, вглядываясь туда, за деревья — но там уже ничего не было: редкие тучи уплывали куда-то за окраину города, с дерева на дерево перелетали стаи воробьев, серело, и зажигались первые фонари. Фотограф с тоской подумал, что опять придется на ночь запирать этого ревнивого кобелька в туалете, а когда расплачивался, вдруг как-то совершенно по-особенному взглянул на склонившуюся к ним официантку, зацепившись взглядом за глубокий и волнующе-смуглый вырез на ее не до конца застегнутой безупречно белой блузке.

От раскаленного за день асфальта шел неистовый, надсадный жар — прохлады ливня будто и не бывало! В огромном затихающем городе наступала нестерпимо душная, летняя ночь.   

 

Алексей Шорохов