РОССИЯ, КОТОРУЮ МЫ НЕ ТЕРЯЛИ

Ирина ТАРАСОВА

О произведениях Михаила Крупина
 
«Ишь чего удумал — буду царем на Руси! Ведь это ересь?» — восклицал пушкинский патриарх Иов, сердясь на Гришку-самозванца. И мне хочется вслед за наивным персонажем воскликнуть по поводу романа-дилогии Михаила Крупина: «Ишь чего удумал — написать современный роман, не вылезая из ХVII века! Без всякой модерновой глюковитости, без отлаженных нынче философических рейсов в «проклятое прошлое» и обратно — в жутковатое настоящее . Ведь, как минимум, должно быть непонятно — что героям грезится, что нет! А тут… Ведь тут ересь?»
Автора статьи, вероятно, и спросят: а почему он так уверен, что роман Крупина современен? Уж если и впрямь не имеет всех вышеупомянутых признаков современного сочинения в ист. декорациях?
Да потому, что непосредственно в пространстве идей и языкового эксперимента — романом вскрыты пласты столь глубинные и сокровенные, и способные взволновать именно нашего современника, что любой авантажно-фантастический чапаевско-пустотный кульбит был бы избыточен. Смотрелся бы пустяшным и нелепым украшательством на общем фоне прозы Михаила Крупина, и без того облекающей самой тканью своей нечто настолько достоверно-фантастическое…
Это роман о Человеке метаисторическом. Если историю рассматривать, как одну из вотчин метафизики.
Каждый из героев романа, помимо того, что филигранно выписан и обладает вполне современным узнаваемым характером, чувствует себя при этом в антураже ХVI века как рыба в воде. Потому что он — герой-идея, герой-символ. Символ той или иной неразменной, божественной либо дьявольской силы, как бы разлитой в мире и вечно борющейся (либо вступающей в союз) с другими силами. И нашедшей, так сказать, себе героя — чтобы самовыразиться наиболее явственно в миру именно через него.
Только почувствовав этот авторский замысел (отнюдь не декларированный в сочинении, нет, — это было бы верхом безвкусицы), можно в полной мере уяснить, что замысел этот просто невоплотим в современном декоре. Подобный «символизм» приобретает выразительность, выпуклость барельефа именно на отдалении хотя бы двух-трех веков. «Лицом к лицу лица не увидать…» Затея романа М. Крупина близкородственна авторской сказке, притче. Но, если драмы-сказки Шварца или Горина заведомо афористичны, нарочито-условны и пародийны в отношении реальности, то здесь чуть ли не маниакальная приверженность исторической детали создает странное, бесспорно новое и лихое пространство, воронкой втягивающее в себя. На каждом шагу — это подлинная, живая Россия. И не только — та, четырехвековой давности, но и вчерашняя, и сегодняшняя…
Не без тонкого стеба стилизованные a la rus интонации автора и его героев, постоянная, «нарочная», веселая и горькая перекличка тех событий с нынешними создает глубокую иллюзию безвыходно-замкнутого круга времен. Вернее, одного времени — длящегося то как благодать, то как проклятие, но не отступающего ни на шаг от себя.
Реминисценции и центоны лучами стреляют из ХVII века и назад, в прошлое, и — по хронологической линейке — вперед. Герои слово подсознательно знают уже обо всем, что еще приключится с их Россией…
Вернемся к этим персонажам-»символам». Пока намеренно упустим главного героя — собственно царя-расстригу, кто всю эту кашу заварил. Почему? А, как ни странно, именно он — как бы не в фокусе, не в «символе». Не знаю, намеренно ли автор его несколько «размыл» или по непростительному недосмотру, но именно самозванец странно рыхл, неуловим, текуч, расплывчат. Вернее — он то ярок, воодушевлен, «впереди на лихом коне», то прячется в тень, за чьи-то спины. То покладист и сговорчив, то снова ершист. То расчетлив, жесток, то сострадателен, сентиментален. То размазня, то герой, то сквернослов, то философ.
Возможно, это и есть символ русской государственности, ее верховной власти. Ее метаний, непоследовательности. Лихорадочных взмахов бича после долгого сна. Несвоевременных рефлексий… И так на протяжении тысячелетия.
Как знать… Но прочие герои — в фокусе. Так что их загадки — корректнее, следовательно — интереснее.
В донском казаке Андрее Кореле, верном, но практически неуправляемом соратнике самозванца — воплощенное стремление к абсолютной свободе. И страшный — кажется, никем еще в русской литературе не описанный — конфликт между личной свободой («По прихоти своей скитаться здесь и там, Дивясь божественным природы красотам… — Вот счастье, вот права!») и Светом (а Корела — «дитя добра и света» без сомнения), налагающим порой на человека тяжкий Крест.
«Благословиться бы сразу на веки веков, отдать болью ли, кровью ли, Богово Богу, кесарю кесарево, возжечь все свечи, расшвырять все медяки и таньги… И пусть под ногами коня льется земной прах, над малахаем громоздятся облачные пропасти. Казак уже всех ублажил, всем пожертвовал, себе оставил одну сыру волюшку: страшную легкость и произвольную чувственность».
Воевода Петр Басманов — иное. Он изначально кладет свою жизнь на алтарь служения русскому государству. В лихолетье Смуты, естественно, как многие честные служаки, запутывается. Но не это в его образе главное. Басманов — символ души живой, погубленной ради русского великодержавия, принесенной демону великодержавия в жертву.
Обладающий недюжинным полководческим даром, Басманов начинает свой «черный» путь, сжигая в силу воинской необходимости мятежный посад в Новгороде-Северском. И далее боярин последователен: вместе со Стрелецким приказом он принимает под свое начало и Приказ государева сыска. Опускается в пыточный подвал. Ведь кто-то должен быть и сыщиком, и палачом. Басманов знает: без железной системы подавления не устоит царство, а значит и России не жить. Однако ночи в подвале башни, где Петр Федорович вынужден пытать крамольников, не проходят даром для души его. Полководец Басманов, добросердечный, «книжный» человек, жертвует призванием и самим спасением души ради прочности охраняемого им трона, для блага государственного.
Подымаясь порой из подвала на улицу, он уже боится окунуть разгоряченное лицо в куст сирени — «испепелить нежный цвет».
А тут еще сомнения — прав ли? Тому ли служит? Тех ли мучит и казнит?
Потому-то Басманов и бьет маниакально, освободив слуг от этой повинности, в горнице ночь напролет комаров и испытывает при этом «удивительно сладкое, вольное чувство», что «выпускает из врагов кровь явно по праву, — это ведь его, боярская, кровь. Он карал сейчас кромешное ворье за разбой неоспоримый».
Автор лишь приоткрывает посмертие своего героя. Зарезанный возле дворца заговорщиками, Басманов — то ли уже в иной реальности, то ли в своем предсмертном видении, еще силится собой подпереть валящийся на него всей тяжестью московский Кремль. А затем — чуть ли не по Кафке — превращается в комара. («Тулово и члены его, будто сбитые в точку, в то же время истончились: длани, ноги протянулись будто ломано, раздернулись на несколько нитей. Нос изострился комариным копьецом: лишь бы глотнуть — где, что, неважно, но страстно, злостно, лишь бы…»). Кремль же оказывается чьей-то многопалой красной лапой — налетающей на своего бывшего защитника.
По количеству и детальному описанию постельных сцен, роман М. Крупина вполне можно было бы отнести к разряду порнографических, если б и тут дело ограничивалось лишь «клубничкой». Но «клубнички»-то, как таковой, как раз и нет. Все сцены выстроены как положения единой теоремы — призванной показать законы глубинного родства грешного человеческого естества и «государственного комплекса чувств», а также поэффектней опровергнуть расхожую теорию З. Фрейда.
Если Фрейд полагает львиную долю человеческих идей надстройкой над половой сферой, сублимацией сексуальности, Крупин запросто переворачивает «порочную» формулу: в основе каждого романного соития — дьявольская идея. Очень простая, сидящая в подкорке у всех этих любвеобильных (да и аскетичных) — бояр, боярышень, монахов, солдат…
Назвать это — чувством отдельности, богооставленности, ведущим к желанию разорвать непостижимую гармонию? Или присущим всему живому — чувством бунта, желанием упасть и уронить, приблизив только так к себе, другого? Назвать так — значит, не сказать ничего. У Крупина это не называется, а показывается.
Вневременность, отдаленность времен подчеркивает сущностную важность выкладок. Кабы те же постельные сцены выстлать в современном интерьере, ну — полное впечатление частных ощущений опустившегося интеллектуала. Да автор этого не хочет. Ведь он утверждает — так было всегда. Пусть они, эти бояре-извращенцы, царевны-нимфетки и проч. так и не думали, но так же ощущали. Ибо эти ощущения — лишь проекция одной древней идеи, я же пишу — ощущениями, слова принимайте как необходимую условность.
Роман, при такой беспощадной пристальности к человеческому естеству, — очень светел. Антипод «Афродиты Народной» — «Афродита Урания», небесная любовь Станислава Мнишка и Марии Нагой (в замужестве — Мстиславской). Еще ничего не зная о своей любви, польский ротмистр и московская боярыня искренне пытаются сблизится плотски, как принято — «упрочив связь». И воочию открывается вдруг «Адамово безобразие». То — чем стал когда-то первый грех, раздробивший неделимое…
Герои «Рая зверей» мечтают о государстве совершенном. Автор явно делает попытку изобразить государя совершенного. Самозванец, прошедший огни и воды, душевные срывы и потрясения, пообщавшийся с «величайшими умами» Руси и Европы, уже на престоле приходит к покаянию, становится совестлив, великодушен, искренен… Да возможен ли святой на престоле вообще?
Однозначного ответа в романе нет. Но напрашиваются варианты. Возможен, но очень ненадолго. Сама природа государства не совместна с личной святостью властителя. Государство, в лучшем случае, — лишь «добровольно помертвевший щит», призванный защитить от внешних и внутренних бурь цветение и медленное совершенствование земной жизни.
Эта романная тема явно дочерняя мечтанию Ф. Достоевского о «перерастании государства в церковь» (в отличии от уже произошедшего в католицизме «превращении церкви в государство»). Смехотворную нелепость, утопичность судебно-тюремной реформы Отрепьева убежденно доказывает его «черт-хранитель» Басманов (умилившийся, впрочем, простоте сердца царского). Ежи Мнишек, боярин Шуйский и схизмат Вселенский помалу выводят царя на очередную сделку с совестью. С намерениями самими благими…
Но почему же самозванец пал (по роману) именно тогда, когда совсем уж было пришедший к Свету — не выдержал и обратился к тьме? То есть, — по Басманову и Грозному — вновь начал «царствовать правильно»?..
Но «чудо есть чудо, и чудо есть Бог»?..
Что ж? Роман меньше всего похож на справочник по этнографии или психоанализу. Мне лично — над ним еще гадать и гадать.
Изначально (т. е., том 1) война Отрепьева и Годунова — война Любви и Закона. Побеждает Любовь. И приводит своего победителя, самозванца, к Закону. То есть — к поражению, которое очередной Закон терпит от новой Любви, по собственным неуследимым законам живущей…