Четверг 18.07.2024

Актуальные новости


Новости

Татьяна Жарикова

17 Сен, 14:24

Анонсы

Татьяна Жарикова. Повесть «Путь на эшафот». Глава 6-9

19. 03. 2019 115

21239_01-08-35

В этом году исполнится 170 лет известному в русской истории кружку Петрашевского, в который входило несколько классиков русской литературы Федор Достоевский, Алексей Плещеев и Аполлон Майков, в то время совсем молодые люди. Деятельность этого кружка, как известно, привела молодых людей к эшафоту.

В те же годы Достоевский посещал кружок Белинского, где общался с молодыми Некрасовым, Тургеневым, Григоровичем, Дружининым, Панаевыми. Татьяна Жарикова в своей повести «Путь на эшафот» рассказывает о молодых годах Достоевского и Петрашевского. Повесть написана по опубликованным воспоминаниям петрашевцев и по материалам их судебного дела. Публикуем продолжение, читайте начало повести «Путь на эшафот». Глава 1-2. / Глава 2-3 / Глава 4-5 

 

Глава шестая. У Майкова

На другой день после вечера у Дурова Федор Михайлович Достоевский отправился к поэту Аполлону Майкову, с которым он был знаком много лет, частенько навещал его, знал его взгляды на всё происходящее в России, знал, как он принимал близко к сердцу невзгоды и страдания народа, поэтому хотел предложить ему вступить в тайный кружок, который организовывает Спешнев, и писать статьи для публикации в своей тайной типографии. Достоевский был уверен, что Майков поддержит его.

Аполлон Николаевич был дома. Встретил Достоевского радостно. Был он, как отметил Федор Михайлович, в каком-то возбужденном состоянии, таким его Достоевский видел редко.

— Марь Семеновна, чайку нам принеси! — крикнул он хозяйке и повел Достоевского в свою комнату.

На столе у него в беспорядке лежали бумаги с перечеркнутыми накрест строками.

— А я пишу! — поделился он радостно с Достоевским. — Наконец-то муза посетила! В этом году она мною брезговала… Послушай, что я только написал. Это из поэмы «Жрец»!

И он начал читать:

— О, злые чары женской речи!..

Благоухающие плечи

Пред ним открыты… ряд зубов

Белел, как нитка жемчугов…

Густые косы рассыпались.

Из-под повязки — и, блестя,

Сережки длинные качались,

По ожерелью шелестя…

И этот блеск, и этот лепет,

И страстный пыл, и сладкий трепет.

В жреце всю душу взволновал:

Окаменел он в изумленье —

Но вдруг очнулся от забвенья.

И с диким криком убежал!

— Ну как? — победно взглянул Майков на Достоевского и бросил лист на стол.

— Вижу, нелегко тебе дались эти сладкие звуки, — указал Достоевский на скомканные листы на полу и взял исчерканный лист со стола.

— Да, почеркать пришлось, но зато как звучно, как зримо и слышимо: и, блестя, сережки длинные качались, по ожерелью шелестя…

— И этот блеск, и этот лепет, и страстный пыл, и сладкий трепет, — подхватил, читая, Достоевский.

Хозяйка принесла на подносе чай и печенья. Майков сдвинул на столе в сторону бумаги, освободил место для подноса и указал Федору Михайловичу на стул. Они сели. Достоевский проводил глазами уходившую из комнаты хозяйку и спросил:

— Нас никто не подслушает?

Майков машинально взглянул на приоткрытую дверь, встал плотно прикрыл ее и только тогда ответил:

— Нет. А что?

— Я хотел сказать тебе нечто важное… Отнесись к этому самым серьезным образом…

— Можешь говорить спокойно…

— Мы, несколько человек, решили составить общество… тайно. И я хочу, чтобы ты был с нами…

— Что за общество? Кто в него входит?

— Организатор общества — Спешнев! Входят в него разные люди: литераторы, студент, два офицера, двое ученых… Это дает нам возможность распространять революционные идеи в большом слое общества. Собираемся мы у поэта Дурова под видом литературно-музыкальных вечеров…

— Но с какой целью? — удивился Майков.

— Цель наша — подготовить и произвести переворот в России… Мы будем печатать книги, статьи. У нас уже есть типографский станок…

Майков растерянно и испуганно со стуком поставил свою чашку на блюдце.

— Станок? О нем же сразу узнают в полиции. Кто-то ведь его делал…

— Не узнают… — ответил уверенно Достоевский. — Делали его по чертежам, по частям, в разных местах… Ну как, вступаешь?

— Я не только не желаю вступить в общество, но и вам советую от него отстать, — горячо и быстро проговорил Майков. — Какие мы политические деятели? Мы поэты, художники, не практики, и без гроша. Разве мы годимся в революционеры?

— Мы не должны наблюдать со стороны, когда страдает народ, страдает вся Россия! — также горячо, но с некоторым разочарованием, что другу приходится доказывать очевидное, то, что тот не раз говорил сам, перебил Достоевский. — Справедливости нет, правды нет! Правительство утонуло во взяточничестве! В такое время позорно заботиться только о себе, о своем здоровье! Подумай хорошенько…

— Нет, нет. И вам не советую… — стоял на своем Майков. — Бросьте! Это верная гибель!

— Ну, хорошо… — грустно бросил Достоевский, решив, что Майкова уговорить невозможно: невольник — не богомольник. — Надеюсь, об этом разговоре никто не узнает?

— Это я обещаю… — с облегчением выдохнул Майков. — Но повторяю, бросьте вы это дело…

— Кто же без нас это сделает? — промолвил с горечью Достоевский.

— Мой знакомый из МВД сказал мне, что к Петрашевскому заслан шпион. Будьте осторожны…

 

crime_2007_04

 

Глава седьмая. Явление шулера

После первой случайной встречи с Соней Достоевский дважды встречался с ней. Она сама по его приглашению приходила к нему в гостиницу. И после каждой встречи у него почему-то оставалось в душе чувство вины перед ней, будто бы он что-то обещал ей, но не сделал. Достоевский не хотел заранее обнадеживать Соню тем, что он найдет ей место горничной, поэтому не говорил ей, что уже подрядил своего брата узнать, не ищет ли кто из знакомых горничную. Спрашивал сам об этом и у своих знакомых.

Сегодня, прежде чем идти в номер, они зашли в трактир поужинать. Сидели, разговаривали.

— Тигра сегодня, действительно, как тигрица, злая, ругается, — рассказывала Соня. — Она кому-то денег задолжала… Теперь срывается на всех, места себе не находит…

— Вот ты где! — отвлек их радостный возглас.

К их столу с сияющей улыбкой шел высокий, худой, весь черный и растрепанный мужик. Подойдя, заговорил благодушно, обращаясь к Соне.

— А я тебя весь вечер рыщу… Слава Богу, нашел. Мне Тигра подсказала, где тебя искать… Пошли… — бесцеремонно протянул он худую и волосатую руку девушке. — Я тебе гостинцы из Москвы привез…

Соня растерянно взглянула на Федора Михайловича, потом уже уверенней  на шулера, это был он, и твердо ответила:

— Я не могу…

Шулер удивился ее уверенному и твердому тону.

— Как это? Ты занята? С этим? — глянул он на Достоевского. — Да брось ты его!

Достоевский вскочил со стула в гневе. На них стали обращать внимание посетители трактира. Половой решительно двинулся в их сторону. Шулер заметил это и ласково положил на плечо Достоевскому свою широкую костлявую ладонь, попытался усадить назад, говоря, добродушным и несколько насмешливым тоном.

— Сиди, сиди! Мы сами разберемся…

— Я больше не выхожу… — снова твердо заявила шулеру Соня.

— А Тигра сказала наоборот… Мол, ты ждешь меня…

— Тигра  врет. Я больше не буду с вами… Прощайте!

— Ну… Прощай… Коли так… — с угрозой в голосе, но несколько растерянно выговорил шулер. Добродушие и доброжелательность исчезли из его взгляда. — Ежели встречу на улице, смотри!

Шулер направился к двери, лавируя меж столов, за которыми сидели мужики, с насмешкой провожая его глазами. У двери оглянулся, кинул на Соню и Достоевского злобный взгляд и скрылся за дверью.

— Вернулся, — грустно вздохнула Соня. — А я уж подумала, что он навсегда исчез.

— Не переживай. Скоро он совсем исчезнет, из твоей жизни… Не бойся, он тебя не тронет.

— Ну да, встретит — убьёт… С него станет…

— Сегодня ты у меня ночуешь, — взял ее за руку Достоевский.

 

Глава восьмая. Снова у Дурова

В очередную среду снова собрались у Дурова. Были здесь сам хозяин, Филиппов, Момбелли, Достоевский, Григорьев, Пальм и ещё два молодых человека, незнакомых Достоевскому. Не было только Спешнева. В ожидании его заговорили о красоте. Начал разговор хозяин. Он только что прочитал рассуждение французского философа о красоте и был под впечатлением прочитанного.

— Господа, я убежден, поклонение красоте должно быть культом всякого рационально развитого человека, — заявил Дуров. — Физическая красота непременно предполагает совершенство интеллектуальное…

Достоевский, слушая Дурова, вспомнил слова Майкова о засланном к ним шпионе, подумал: «Нет, Дуров не может быть шпионом. Кто же тогда?».

— А разве нет красивых дураков и дур? — засмеялся поручик Григорьев.

Достоевский перевел взгляд на Григорьева. «А если Григорьев? Офицер, а такие речи? Почему?».

— Почти нет, — ответил Дуров и стал излагать положения прочитанной статьи. — Всмотритесь хорошенько, и вы откроете, что они вовсе не глупы: в них есть все зачатки для великолепного умственного развития. Виноваты ли они, что, вследствие нелепого нашего воспитания, зачатки так и остались зачатками… Это я могу подтвердить многочисленными наблюдениями.

— Над кем это? — выдал со смехом студент Филиппов. — Уж не над тем ли квартальным надзирателем, которым вы на днях в Пассаже любовались…

«Может, Филиппов? Надо с ним поговорить», — подумал Достоевский .

— Ну-ка, ну-ка! — подхватил слова Филиппова Григорьев.

— Вообразите, господа, — смеялся Филиппов, — где нынче Адонисы отыскиваются. В полицейском мундире!

Все дружно и благодушно подхватили смех студента.

— Ай да Сергей Федорович! — смеялся и Момбелли. — В квартального влюбился!..

«Момбелли тоже исключать нельзя… Гвардейский офицер!.. Но говорят, у него свой кружок был. И крайне радикальный. Надо с каждым поговорить!» — решил Достоевский.

— Вы шутите, господа, — произнес Дуров, — а я говорю серьезно. Конечно, квартальный — это смешно… и он, наверное, глуп, как пробка, но ведь он же и не красавец: видный, статный мужчина, годится в гвардию и только. А глаза у него совсем бараньи. Это нисколько не опровергает моего положения; я говорю о совершенной красоте… гармонической… Возьмите нашего Спешнева…

В это время в комнату вошел Спешнев.

— Я слышу, речь обо мне… — улыбнулся он.

— Легок на помине, — заметил Григорьев.

— Мы речь вели о совершенной красоте, — пояснил Дуров. — Я утверждал, что красота физическая всегда идет с красотой интеллектуальной.

— То есть красота присуща всему здоровому? — спросил Дуров, здороваясь со всеми по очереди за руки.

— А я думаю, что красота — это страшная и ужасная вещь! — брякнул вдруг Филиппов. — Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что Бог загадал одни загадки.

— Красота есть не только страшная, но и таинственная вещь, — подхватил Спешнев. — Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей.

— Если лишить человека идеала красоты, затоскует он, умрёт, с ума сойдёт, убьёт себя или пустится в языческие фантазии, — продолжил свою мысль Дуров.

— Мне часто приходит в голову: что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой, — отметил Спешнев, садясь на диван.

— О какой красоте вы толкуете, — заговорил вдруг с возмущением Момбелли, обращаясь ко всем. — Сейчас началось обожание даровой наживы, наслаждения без труда. Всякий обман, всякое злодейство совершаются хладнокровно, убивают, чтобы вынуть хоть рубль из кармана.

— Я не знаю различия в красоте между какою-нибудь сладострастной, зверской штукой и каким угодно подвигом, хотя бы даже жертвой жизнью для человечества, — проговорил Спешнев как-то задумчиво и серьезно. — И в том, и в другом я вижу совпадение красоты, одинаковость наслаждения…

 

crime_2007_05

 

Глава девятая. Филиппов

От Дурова Достоевский вышел на улицу вместе со студентом Филипповым. Ему хотелось поговорить с ним. Они вышли на освещенную фонарями набережную и осторожно направились по ней, стараясь не упасть на скользком льду. С вечера был небольшой дождь, потом подморозило, и улицы Петербурга стали скользкими. Шли неторопливо, разговаривали о Спешневе.

— Ты не находишь, Федор Михайлович, — сказал Филиппов, скользя по льду сапогами, — что в словах Спешнева есть какое-то ужасное обаяние?

— И сам он, как Мефистофель, красив, умен… — согласился Достоевский

— Мне кажется, что если он верует, то не верует, что верует. Если же он не верует, то не верует, что не верует, — проговорил Филиппов, имея в виду отношение Спешнева к Богу.

— Да, он опасен и очарователен одновременно… — подтвердил Достоевский и спросил о другом: — Ты ещё не опробовал печатный станок?

— Как только подготовим несколько статей, я соберу его, отпечатаю и сразу разберу на части. Не дай Бог, кто-то увидит и донесет…

— А если обыск?

— Части его я прячу в разных местах, даже если обыск будет, полицейские не догадаются, что это части типографского станка.

— Что-то ты сегодня бледный? — спросил Достоевский.

— Поневоле станешь бледный… коли есть нечего… — весело ответил Филиппов.

— Тебе вроде бы Спешнев деньги давал?

— Я их все на станок истратил.

— У меня тоже в кармане блоха на цепи, но на ужин на двоих хватит. Пошли в трактир.

Они направились к трактиру, над дверью которого горел фонарь, освещая вывеску со словом «Трактир». Достоевский бывал в нем частенько.

— Эх, мне бы сейчас рублей пятнадцать–двадцать на кое-какое дело… — вздохнул Филиппов.

— Мне не двадцать или даже не пятьдесят рублей нужны, а сотни, — отозвался Достоевский, — Я должен отдать портному, хозяйке, возвратить долг брату, и ещё, ещё… а все это более четыресто рублей.

— А ты к Спешневу обратись, — посоветовал Филиппов. — Он к тебе хорошо относится. Знает, что отдашь. Твои повести охотно публикуют.

— Я его мало знаю, да по правде и не желаю ближе с ним сходиться… — ответил Федор Михайлович. — Этот барин чересчур силен и не чета Петрашевскому.

Достоевский и Филиппов вошли в трактир. Там было шумно, многолюдно. Они остановились на пороге, стали высматривать свободные места за столами. К нему подскочил знакомый Достоевскому половой, в розовой рубашке, в чистом переднике, с жирно намазанными волосами, с умильной улыбкой.

— Я вижу, Сенька, места для нас нет, — обратился к нему Достоевский.

— Для вас, Федор Михалыч, завсегда отыщем, — с готовностью проговорил половой и пригласил за собой: — Идемте!

Достоевский и Филиппов пошли за половым меж столов. Тот подвел их к освободившемуся столу, смахнул с него полотенцем крошки и указал на стулья. Достоевский с Филипповым стали располагаться за столом.

— В кабинетике игра идет. Есть интерес? — спросил половой. — Или сперва откушаете?

— Сначала откушаем. Принеси-ка нам, любезный, что-нибудь плотненько поужинать.

Половой быстренько убежал на кухню, ловко лавируя меж тесно расставленными столами.

— Встретил я недавно одно несчастное существо, — обратился к Филиппову Достоевский, — хотел помочь, а сам сир и убог. Жду, когда «Честного вора» напечатают… Кстати, ты не знаешь никого, кто бы мог порекомендовать молодую девицу в горничные?

— Обратись к Спешневу, для него это дело плевое. Он всех знает, и его все знают.

— Всё в Спешнева упирается. Боюсь я его, он веру во мне поколебал.

— Давеча он убедительно о народной вере говорил.

— И Белинский в своем письме Гоголю о том же говорил, — вспомнил Достоевский о письме Белинского, которое Петрашевский просил прочитать в пятницу. Федор Михайлович знал, что студент хорошо знаком с этим письмом. — Помнишь: «По-Вашему, русский народ — самый религиозный в мире: ложь! Основа религиозности есть пиетизм, благоговение, страх божий. А русский человек произносит имя Божие, почёсывая себе задницу. Он говорит об образе: годится — молиться, не годится — горшки покрывать. Приглядитесь пристальнее, и Вы увидите, что это по натуре своей глубоко атеистический народ».

— А у меня из головы не выходят такие слова Белинского: «Кого русский народ называет: дурья порода, колуханы, жеребцы? — Попов. Не есть ли поп на Руси, для всех русских, представитель обжорства, скупости, низкопоклонничества, бесстыдства?».

— Страшно! Жутью веет от такого сознания…

— А ведь это так! Спорить с этим нельзя.

— Я как-то сказал: атеист не может быть русским, атеист тотчас же перестает быть русским. Теперь думаю, так ли это?

— Я с этим не соглашусь… Мы же знаем, как вбивали религию в душу русского народа. Он это помнит, пусть не умом, душой помнит.

— Ну да, кровушки народной было пролито немало…

Половой принес мясо на тарелках, графин вина, налил вина в стаканы. Достоевский поднял свой:

— За наше дело!

Они стукнулись стаканами, отпили по несколько глотков и принялись есть. Филиппов, хоть и был голоден, старался есть не спеша, сдерживал себя.

— Мне подумалось, а что ежели и вправду Бога нет? — сказал он. — Ведь у каждого народа свой бог! Как же так? У кого истина? В чем она?

— Христос не ответил на этот вопрос.

— Да, он мог бы ответить: я — есть истина! Но Пилат не поверил бы ему. Белинский не поверил, Спешнев не верит, Петрашевский… Темными их не назовешь…

— Вот и мы засомневались.

— А если бога и бессмертия нет, то, значит, мы сами человеко-боги, и можем с легким сердцем перескочить всякую нравственную преграду раба-человека. Для бога не существует закона! Где станет бог — там уже место божие! Где стану я, там станет бог… Значит, всё дозволено, и шабаш!

Студент оторвался от еды и поднял вверх нож, стукнул торцом его ручки по столу, словно ставя точку.

— Всё это очень мило, — засмеялся Достоевский, — только если захотел мошенничать, зачем бы еще, кажется, санкция истины?

— Таков наш русский современный человечек: без санкции и смошенничать не решится, до того уж истину возлюбил…

— Если человечество отречется поголовно от бога, — медленно проговорил Достоевский, словно обдумывая каждое слово, — то само собою падет всё прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит всё новое.

— Федор Михайлович, как ты думаешь, — начал очень серьезно студент, — как бы поступил Наполеон, ежели не было бы у него Тулона, чтобы карьеру начать, а была бы на пути просто-запросто старушонка, которую надо убить, чтоб из сундука у неё деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?). Ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было?

 

5ц35цу510-26

 

Вместо ответа Достоевский взял графин за горлышко и, молча, разлил оставшееся вино. Филиппов, тоже молча, смотрел на него.

— Я бы не решился! — ответил Достоевский.

— Это ты, ты сейчас так думаешь, когда карьера пошла… — быстро заговорил Филиппов, хватая со стола и поднимая свой стакан. — Но представь, что нет у тебя ни «Бедных людей», ни славы, и ты знаешь, всё это будет, но надо для этого убить жалкую старушонку, решился бы ты на это?

— Так можно и себя убить! — ответил Достоевский шутливым тоном и стукнул своим стаканом по стакану студента.

Но Филиппов не захотел превращать серьезный для него разговор в шутку, и он продолжил прежним каким-то мрачно-серьезным тоном.

— Ты сам знаешь, Федор Михайлович, что кто крепок и силен умом и духом, тот и властелин! Кто много посмеет, тот и прав. Так доселе велось и так всегда будет! Только слепой не разглядит!

— Не так… если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведными, — тоже серьезно попытался возразить Достоевский, сам-то не особо веря своим словам.

— Чтобы общество устроить нормально, нужна власть, — страстно продолжил Филиппов, — а она дается только тому, кто посмеет наклониться и взять ее. Тут одно только, одно: стоит только посметь! Тут один вопрос: смогу ли я переступить или не смогу? Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею…

Достоевский поднял стакан с остатками вина и проговорил задумчиво:

— Тварь ли я дрожащая…

Филиппов протянул к нему свой стакан и звонко стукнул о край:

— За тех, кто право имеет!

Они допили остатки вина. Увидев, что они поужинали, к их столу подошел половой и начал собирать пустые тарелки и стаканы.

— Изволите, что-нибудь ещё.

— В кабинет… — ответил Достоевский.

Он расплатился, осталось у него всего два рубля, две бумажки, и предложил Филиппову:

— Пошли в картишки перебросимся.

— Я не игрок.

— А я грешен… Пошли, посидишь так. Вдруг у тебя легкий глаз… Выигрыш от везения зависит.

В отдельном кабинете за круглым столом сидели пять игроков. Позади них стояло несколько человек наблюдателей за игрой. Достоевский с некоторыми игроками был знаком. Они, увидев его, приветствовали с улыбками и пригласили к столу. Один из них выдвинул стул из-под стола и указал на него Достоевскому. Федор Михайлович сел и стал наблюдать за заканчивающейся партией. Играли в стуколку. Один из игроков обремизился, не сделал ни одной взятки, и когда выигравший сгреб с середины стола к себе все ассигнации, проигравший с огорченным видом бросил на стол сумму выигранного счастливчиком банка.

— Ставки, господа! — произнес один из игроков и стал тасовать карты.

Все игроки, и вместе с ними Достоевский, бросили в центр стола по одному рублю, и один игрок стал раздавать карты по три листа каждому.

Достоевский приоткрыл свои карты за уголки, увидел, что пришли ему козырная дама и семерка с девяткой. Когда дошла очередь до него решать играть или сбрасывать карты, он стукнул костяшками пальцев по столу, указывая, что готов играть. Он надеялся, что к его даме придут козыри или тузы.

Три человека остались в игре. Достоевский сбросил семерку с девяткой, в прикупе ему пришли козырная восьмерка и простой король. Шанс на выигрыш был минимальный. Достоевский заволновался. Если у кого-то из игроков туз с королем козырные, то он обремизится, и ему придется ставить двенадцать рублей, а у него было всего один. Можно опозориться! Первый заход, как и положено, был с туза козырного. Достоевский сбросил козырную восьмерку, а третий игрок козырного короля. Федор Михайлович вздохнул с облегчением. Его дама осталась старшей. Одна взятка обеспечена. Повезло! Но неожиданно и простой король его оказался старшим. Один из троих игравших остался без взятки и вынужден был выставить на кон 12 рублей, столько было в банке. А Достоевский за две взятки получил восемь рублей. Придвинув к себе выигранные деньги, он с победной улыбкой оглянулся на Филиппова. Тот одобрительно похлопал его по плечу, поздравил с почином.

Играли часа два. Достоевский то проигрывался почти до конца, то выигрывал довольно большую сумму. Филиппову надоело наблюдать за игрой, он хотел уйти, но Достоевский задержал его, сказав, что доиграет последнюю партию, и уйдут вместе. Ему на этот раз пришел козырной король. Он надеялся, что в прикупе будет хоть один козырек, тогда за ним будет одна взятка, и он выиграет, и будет в выигрыше. Перед ним на столе лежало всего четыре рубля. Но в прикупе у него оказались два простых валета. «Если у кого-то туз козырной, то пропал!» — с трепетом подумал он, чувствуя жар во всем теле. Зашли с туза. Король сразу был бит. И валеты не помогли. Ремиз. Нужно ставить шесть рублей да рубль ставки, а у него всего четыре рубля. По местным правилам он должен был поставить оставшиеся деньги на кон и выйти из игры. Огорченный Достоевский сдвинул четыре ассигнации на середину стола и поднялся, взглянул разочарованно и убито на Филиппова и с надеждой спросил у того:

— У тебя трех рублей нет?

— Откуда? — развел руками Филиппов. — Не огорчайтесь вы так, Федор Михайлович! — попытался он успокоить Достоевского.

Потухший взгляд Достоевского упал на серебряную цепочку карманных часов, торчащую из кармана студента, и он быстро протянул руку к цепочке и кинул быстро:

— Дайте часы!

— Не могу… — смутился Филиппов. — Подарок! Идемте, Федор Михайлович. Поздно уже!

— Дайте часы! Я верну! — настаивал Достоевский.

Филиппов с сомнением и тревогой достал часы из кармана и протянул Достоевскому. Тот схватил их и поставил на кон.

Один из игроков взял часы, открыл крышку, повертел их, рассматривая, и вымолвил спокойно:

— Больше десяти рублей не дадим.

— Они почти тридцать рублей стоят! — воскликнул Филиппов.

— Сказано, десять рублей, — поддержали другие игроки. — Хотите — играйте, хотите — забирайте.

— Играем! — быстро брякнул Достоевский.

Игрок стал сдавать карты. Достоевский был на этот раз последний в очереди на вступление в игру. Перед ним три человека стукнули, вошли в игру. Достоевский, весь трепеща, осторожно, медленно открывал уголки карт, лежащих перед ним на столе вверх рубашками. Первая не обрадовала. Простая десятка! Вторая ещё хуже — восьмерка. Очень медленно с трепетом открывал уголок третьей карты: дама! Простая дама! Шансов никаких.

— Пас, — хрипло выдавил из себя Достоевский и сбросил карты. «Пролетели часы!» — мелькнуло в голове.

Сдающий карты тоже неожиданно стукнул по столу. Играющих стало четверо, а взятки три. «Значит, кто-то обремизится!». Появилась надежда. Достоевский с плохо скрываемым возбуждением и лихорадкой во всем теле следил за игрой. Когда один игрок взял две взятки подряд, он выдохнул с облегчением. Без взяток остались двое. Оба выставили на кон по двенадцать рублей.

Снова сделали ставки и раздали карты. Достоевский, кажется, в полуобморочном состоянии открывал свои карты. Первой оказался простой туз. Это совсем неплохо! Второй — козырная дама! Достоевский радостно затрепетал, открывая третью, но с ней не повезло. Шестерка! Перед Достоевским стукнул только один игрок, двое сбросили карты. Следующий игрок после Достоевского, поразмышляв, тоже пасанул, но сдающий остался в игре. Трое!

Достоевский сбросил шестерку, в прикупе получил бубнового короля. С разочарованием смотрел Достоевский в свои карты. Проигрыш почти обеспечен! Дама козырная вне игры, она сразу будет бита. Надежда на туза, да и то призрачная на то, что у двух игроков есть такая масть. Если нет у одного, убьет туза козырной, пропали часы, и позор на сорок два рубля, которые лежали на кону. Их будет нужно ставить на кон для следующей игры.

Как и предполагал Достоевский, первый заход — с козырного туза, дама его ушла без следа. Следующий заход с бубновой дамы, Достоевский убил ее своим королем, думая, что третий игрок убьет его короля либо тузом, либо козырьком. Но что это? Игрок сбросил бубнового валета. Достоевский еле сдержался, чтобы не вскричать от неожиданной радости. Часы Филиппова спасены! И туза его не смогли убить. Заход был его, у одного из игроков пропал туз другой масти, а у третьего не оказалось козыря. Две взятки!

Достоевский схватил со стола часы и протянул Филиппову. Он от волнения не заметил, как в кабинет вошел половой, и не сразу понял его слова:

— Господа, прошу меня извинить, — громко произнес половой. — Трактир закрывается.

Достоевский с довольной улыбкой сунул в карман выигранные ассигнации и поднялся.

Только на улице, когда он чуть не упал, поскользнувшись на обледеневшем тротуаре, Федор Михайлович немного пришел в себя. Остановился под фонарем, вынул из кармана ассигнации и стал считать.

— Азартный вы человек, Федор Михайлович! — сказал Филиппов. — Так можно и жену проиграть.

— Слава Богу, не женат… — буркнул Достоевский. Пересчитав деньги, он радостно воскликнул: — Двадцать два рубля… Вот так: не было ни гроша, и вдруг…

Он взял две купюры по рублю, а остальные протянул Филиппову. Тот не взял.

— Бери, бери. Без твоих часов их бы не было… — сказал Достоевский. — Ты говорил, что нужно двадцать рублей. Вот они… Я знаю, ты их потратишь на доброе дело… А у меня как было два рубля перед игрой, так и осталось. Зато вечер провел с наслаждением.

Филиппов неуверенно, сомневаясь, что он правильно делает, взял деньги у Достоевского.

— У тебя, случайно, нет знакомых в министерстве внутренних дел? — спросил Федор Михайлович, когда они, скользя по льду, двинулись по домам.

— Нет. А зачем? Я поспрашиваю у друзей…

— Я пишу рассказ… Хотел проконсультироваться…

На перекрестке они попрощались, пожали друг другу руки, и Достоевский направился к своей улице.

«Нет… Филиппов — не шпион!» — уверенно подумал он.

Продолжение — Глава 10-13 / Глава 14-17 / Глава 18-20 / Глава 21-22 / Глава 23-25

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Система Orphus

Важное

Рекомендованное редакцией